Шетти

Марго сказала, что в Джимми её больше всего бесит его неугомонность. Что он не умеет останавливаться и в режиме party animal может пребывать неделями. Девочки спрашивали, где он работает и работает ли где-то вообще, потому что он приходит даже в будни и сорит деньгами так, как будто у него дома под кроватью припрятан волшебный горшочек или какая-то такая же хрень. Марго — о, всезнающая, великая Марго — сказала, что у него богатый папочка, но формально Джимми устроен в издательстве в двух кварталах от Норт-Ласэлл-драйв, в одной из тамошних глыб, которые загораживают пешеходам солнце и небо. Делать там нечего, можно взять латте на соевом за шесть долларов. Марго сказала, что Джимми водил её туда и хвастался, что работает в «историческом здании», и она сказала ему: «Вау!». Мне она сказала, что это срань. Я знаю, в чём его проблема: у Джимми мало эмпатии. Ему хочется только прыгать и скакать и чтоб вокруг лилась текила. Он сказал, что «детку» надо оттащить обратно в VIP-ложу и, когда «старик» придёт в чувство, они просто пойдут в бар поспокойнее. Я вызвонила Марго в туалет. По итогам срочного консилиума, проведённого там же, она согласилась, что бедняге надо домой, но Джимми чистосердечно объявил, что понятия не имеет, где тот живёт. «Где-то на Голд-Кост». Classic. Марго предложила отвезти его в отель: девочки так уже делали, когда у них кто-то отрубался. «Деток» клали в комнатах на верхнем этаже, а утром развозили по домам. Но разбираться с Грейс, которая непременно начала бы задавать вопросы, не хотелось ни ей, ни мне. Любителя покетбуков зовут Лукас Уильям Скофилд. Это мы прочитали в его бумажнике. Джимми усадил его на заднее сиденье такси и, придерживая мне дверь, явно переигрывая с озабоченностью в голосе, попросил, чтобы я о нём позаботилась. Сам он не может взять его к себе: слишком строгие консьержи в апарт-комплексе. В тот момент мне хотелось разбить ему лицо об асфальт. Марго сказала, что я опять играю в спасательницу, поступаю так же, как с Томми. О, мой Томми. Что мне сказать ему, когда он придёт домой?

***

Лилиан закуривает косячок прямо на моей кровати. Я говорю: — Ты что, совсем охренела? — Я не могу думать без травы. — Блин, ты хотя бы на пол не стряхивай! — Прости, братец.

***

Ну, как вы там? Уже отыграли? Задержишься? Я хотела сказать тебе, Томми, что совершила нечто опрометчивое, и мне нужно, чтобы ты пообещал не злиться. Ты обещаешь? Это стук каблуков по полу. Это окно, в котором другие окна. Занавески. Большие парни на постере на стене. Это лунный свет и свет из другой комнаты. Блядь, ну что ты так сразу замолчал. Скажи, что не злишься. Это ноги в узких брюках и туфлях, которые ходят туда-сюда. С дивана видно только их. Это невозможный, всепоглощающий, горький как земля, удушливый, тошнотворный запах травы. Это Лилиан, которая курит траву в моём сне, утягивая меня обратно в него…

***

— Хочешь тоже? Покурить? — Не хочу! Я встаю с кровати, сшибая стоящую на полу баночку Dr Pepper, не в силах выдержать бешеного порыва, который несёт меня к окну, а потом к двери, а потом к книжному шкафу, и всё под зорким взглядом Лилиан. Между её пальцев тлеет косячок. Мы слышим, как в прихожей топают ногами, стучат такой тяжёлой обувью, которую носят взрослые мужчины. — Выходи через окно, — шепчет Лилиан. — Да нет! — выкрикиваю я. — Я упаду, как ты. Лицо Лилиан меняется у меня на глазах, густой хвост распускается, выцветшие волосы обрамляют её лицо, исхудавшее и желтоватое, на лбу у неё морщины, губы потрескались. Она невыносимо грустная. Она говорит: — Значит, тебя на парковке побили? Она протягивает мне косячок и невыносимо грустно улыбается.

***

Я просыпаюсь от солнечного света, пытаюсь от него отвернуться и чуть не падаю с дивана. Одеяло тут же сваливается. Я выставляю руку, чтобы опереться о пол, ощущаю дерево, покрытое лаком, трещины, сухую пыль, которая поднимается от ладони и пританцовывает на глазах у молчаливого окна. К стене напротив скотчем приклеен плакат. На нём трое парней в ярких куртках и надпись: WITH THEM BARE HANDS: Live at The Metro. Тут египетский раб поднимает на моей головой иглу. Она проникает медленно, чтобы я точно почувствовал, как она входит в меня, движется от макушки к горлу. Что мне снилось? Кто мне снился? ВЕСЬ СБОР ИДЁТ В ЦЕНТР НА ХОЛСТЕД (В поддержку бездомной ЛГБТ-молодежи Чикаго) Я только успеваю сглотнуть, чтобы промочить горло, как в комнату вступает огромная фигура, мужчина под семь футов ростом, с тёмной ухоженной бородой и взъерошенными волосами. На нём нет футболки, поэтому мне открывается вид на его руки и плечи, почти полностью покрытые татуировками. На них персонажи из мультиков. — Проснулся, — громко говорит он. Это один из парней на плакате. От его баса иглу проталкивают ещё дальше. Она стопорится сверху, где-то в твёрдой кости головы, но раб пихает её всё настойчивее, и вот кость поддаётся, хрустит. Мне хочется швырнуть одеяло на пол, но игла вдруг останавливается, и я замираю, чтобы боль не вернулась. — Да что ты дёргаешься? — спрашивает мужчина. — Проснулся? — За мультяшными плечами возникает голова. — Шетти, — почему-то говорю я. — Ну наконец-то, родной, а то мы уже думали, что ты в коме, — с улыбкой отвечает она, огибая Томми и подходя ко мне. В руке у неё какая-то белая штука, похожая на маркер или большую ручку, с синим огоньком на конце. Она прижимает его к губам, и из её рта вылетает облачко пара, которое пахнет как кондитерская. — Доброе утро. Или добрый день. — Где я? — У меня дома в Лейквью. Что помнишь из вчерашнего? — Немного. — Я морщусь и трогаю себя за шею. — Я там отрубился, да? — Ну, это Джимми тебя отрубил, когда дверью прихлопнул. И он не знал, где ты живёшь, поэтому я привезла тебя сюда. Лукас. — Где мои вещи? Мой бумажник? Моя… Шетти снова подносит ручку ко рту. — Где моя книга? — почти с мольбой спрашиваю я. Мысль о том, что я мог потерять её в клубе, приводит меня в ужас. — Такая красная… Маленькая, карманная книжка, вы её видели? — Всё хорошо, успокойся, ты же так в неё ночью вцепился, что и в такси не выпускал. Томми, — она оборачивается к мужчине, который стоит в проходе, не сводя с меня строгого взгляда, — принеси вещи, пожалуйста. Пиджак мы, кстати, постирали. Томми молча исчезает в коридоре и так же молча возвращается. На сложенном пиджаке лежит Леон Сенкель, живой и нетронутый. Томми бросает мне вещи: — Лови. — Спасибо… — Она, видимо, тебе очень дорога, — ласково говорит Шетти. — Вчера ты сказал, что это книжка Криса. Это твой друг? — Нет… Но у меня такое ощущение, что если с ней что-то случится… — Каков эстет, — усмехается Томми. — Ни дня без сложной интеллектуальной прозы для белых европейцев. — Много ты понимаешь, — с неожиданной злостью говорю я. — Побольше, чем ты, воротничок. — Он пишет об унижении и одиночестве. У таких вещей нет цвета кожи. — Ага, расскажи чёрным квирам, как налог на собаку унижает шведский средний класс. Или откуда он там. — Он шумно втягивает воздух. — Такое сытое угнетение. Я терпеть не могу это говно. Я хочу сказать: «Пошёл нахуй, Томми-Джерри, со своими квирами и котами на руках», но Шетти меня опережает: — Твой телефон разряжен. Давай мы вызовем тебе такси. — Не надо ничего вызывать. — Я накидываю пиджак и добрых десять секунд не могу попасть в рукав. Я поднимаю глаза на Томми: он ухмыляется всё шире. — Сам поймаю. — Если с руки ловить, то надо на Холстед идти, — вставляет он. — Хочешь, провожу, чтобы тебя местные по дороге не покусали? Такие часики у нас не в ходу. — Достаточно, Томми, — говорит Шетти. Она обращается ко мне: — На Холстед действительно есть такая парковка у парка, её легко… значит тебя на парковке побили?

***

Руки… Руки! Что я такого сказала?

***

— Может, тебе воды принести? — с беспокойством спрашивает Шетти. — Или приляжешь опять? Томми с удивлением глядит, как у меня трясутся пальцы. Какая ещё парковка? Что Лилиан делает у меня в снах третью ночь? — Спасибо, — говорю я. Мне кое-как удаётся встать. Я складываю в карманы часы, телефон, бумажник, прячу в пиджак Сенкеля. — Чтобы выйти на Холстед, ты выходишь из дома, и всё время направо. Потом увидишь парк, торговый центр, вот там обычно и стоят водители. — Спасибо, — повторяю я и, стараясь не смотреть на Томми, быстро выхожу в коридор. Мимо меня проносится бесчисленное множество картин, и свеч, и полочек, которые я задеваю плечом, деревянные панели, пластинки, у одной из стен я вижу туфли на высоком каблуке. Всюду царит мягкий дневной свет. Я нахожу прихожую: в ней пахнет кожей и кондитерской из ручки Шетти. Всем моим существом овладевает вопрос — что от меня хочет Лилиан? — и я повторяю, повторяю, повторяю его про себя, пока от вопроса не остаётся только имя сестры, и тогда в голове у меня звучит лишь: Лилиан, Лилиан, Лилиан. — … подселить тех парней с юга, а ты притащила сюда … с Лупа, которому явно есть куда пойти… — доносится из гостиной. Когда я наклоняюсь, чтобы обуться, в коридор входит Шетти. Она облокачивается о стену и рассеянно на меня смотрит, как будто где-то блуждая, а потом говорит: — Ты хотел сказать, что если с «Воспоминанием» что-то случится, то с тобой тоже? Такое название носит красная книжка, которую я вчера стащил со стола Криса. Там была ещё куча разного хлама, на бумагах стояла его грязная чашка. — Да, — отвечаю я с туфлей в руке. — Не стоило меня привозить. Отлежался бы там сам, очнулся. — Наверное, я почувствовала благодарность за то, что ты вышел из кабинки. Если понимаешь, о чём я. Я замолкаю. Уже обутый, я говорю: — У тебя, с другой стороны, был баллончик. — Без него это был бы пиздец. — Она улыбается. Смущение заставляет меня повернуться к двери и скорее надавить на ручку, а любопытство просит задержаться, чтобы бросить на неё ещё один короткий взгляд. Шетти стоит в трёх футах от меня в большой футболке с надписью «DOGS JUST WANNA HAVE SOME FISH» и пижамных штанах. Почти ничто не выдаёт в ней вчерашнюю девушку в бешенстве, которая протягивала мне салфетки, как будто Джимми и неоновые стёкла унесло в раковину вместе с водой. Ещё меньше в ней сейчас эскортницы, экспертки по личинкам бабочек и алкоголю. Я смотрю, как луч света трогает кожу на её щеке, поворачиваю ручку и выхожу.