Шетти

Через зелёный садик, разбитый за калиткой, мимо горящих розовым кустов, гортензий, каменных и кирпичных трёхэтажных домиков, построенных ещё до рождения моего отца, меня несёт навстречу Холстед-стрит. Я бегу по асфальту, подгоняемый грохотом наземки. На улицах почти никого нет. Удивительно получается: на первом курсе семинары по истории литературы вела миловидная женщина по фамилии Фаулер, и миссис Фаулер любила повторять, что в романтическом произведении природа всегда отображает внутреннее состояние человека. Это одна из основных черт, и особенно у немцев, конечно. Значит, пару-тройку веков назад они ни черта не знали о том, что действительно творится в мире, ведь, господи, я только что был в гостях у трансдевушки, которая живёт в Бойстауне с рок-звездой-ЛГБТ-активистом и отдаётся за деньги в апарт-отеле в двух шагах от моего издательства, где под машинами погибают редакторы, и теперь несусь на всех парах домой, и Лилиан машет мне ручкой из каждого окна, и вы говорите, что это нормально, когда всюду светит осеннее солнце, шевелятся листья и радостно свистят и щёлкают птицы? Почему не разразилась буря? Почему молния не сожгла это дерево? Почему ливень не унёс меня в водосточную канаву? Почему полдень? Почему всем так хорошо, когда мне так плохо? Я добегаю до перекрёстка и хватаюсь за дерево, чтобы перевести дух. Мимо, напевая, проходит меланхоличного вида старушка с коляской. Она едва ли удостаивает меня взглядом. Готов поспорить, что выгляжу как типичный посетитель радужного квартала. ах джимми ублюдок думаешь ли ты обо мне ты наверное невероятно доволен что сбагрил ей меня — Голд-Кост, — говорю я, садясь в видавший виды «ниссан», в котором пахнет табаком и обивкой. Смуглый водитель в кепке смотрит на меня через зеркало заднего вида, оценивая контраст между Hugo Boss и лицом человека, который только что восстал из мёртвых. Он говорит: — Все вы отсюда едете либо на Голд-Кост, либо сразу в «Нортвестерн». Я называю ему адрес. Таксист переключает передачу, и машина съезжает с парковки в поток. — Видал я таких, как ты. Не обижайся, но выглядишь так, будто тебя пропустили через бетономешалку. Местные здесь бешеные. Стоит приличному парню забрести сюда после полуночи, как из него тут всю душу высасывают, все бабки, а потом выплёвывают обратно в чём мать родила. И не таких подвозил! — Это не то, что вы думаете, — говорю я. — Да мне-то что. Whatever works for you, mate. А сами педики отлично платят.

***

На пол летит пиджак. На нём ещё сидит запах её дома, её светлой прихожей. Я ехал в нём всю дорогу, прислушиваясь к яблочным ноткам, но не снимал. Теперь же — к чёрту. В спальне скидываю брюки, стягиваю носки. Везде, везде стоит тлетворный дух моего позора. Отовсюду им несёт. А что именно было позором? А что из произошедшего им не было? Я укладываю Сенкеля на прикроватную тумбочку и валюсь на смятую постель.

***

Из забытья меня выносит звонок в дверь. Я приподнимаю голову и вслушиваюсь, стараясь понять, в каком из миров он голосит. Звенит не то требовательно, не то тревожно. Мне приходит на ум, что так звонит сердитый полицейский, подозревающий тебя в краже велосипеда, или друг, которому ты должен денег. Я привстаю на локтях, открываю глаза и с трепетом жду, что по моей голове побежит слоновье стадо, но оно не бежит. Звонок всё дребезжит. Я не беру в долг. Я не краду. Кто может так настойчиво звонить? Я обматываюсь одеялом подобно римскому сенатору и иду к дверному глазку. Эшли. Хруст двух замков, и сталь шёпотом рассекает воздух. Она стоит передо мной в мешковатой кофте и потёртых джинсах, её щёки кажутся бледнее обычного. В руке у Эшли бейгл из «Эйнштейн Брос», куда мы втроём ходили этим летом, когда они с мальчишкой приезжали погулять у Мичигана. Она облегчённо улыбается и говорит: — Значит, всё-таки дома. — Бейгл протягивают мне. — С ветчиной и перцем, как ты любишь. — Спасибо. — Я беру пакет и отчего-то долго смотрю на неё. — Ты в порядке? — Да. — Она втягивает голову в воротник, крепче сжимает руки в карманах и негромко продолжает: — Нам, наверное, надо поговорить. Я пыталась тебе позвонить, но там постоянно сбрасывалось. — У меня был разряжен телефон. Эшли поднимает на меня взгляд, в котором ясно читается: «Ты снова был где-то, гулял где-то, пил где-то», и на нас с потолка ложится плотное, густое молчание. Его почти можно потрогать. Эшли осторожно покачивается на носках: — Чего в одеяле? — Да спал. Я не хочу прятать от неё глаза, но никак не могу найти в себе силы посмотреть на Эшли прямо. Мне не объяснить этого, но нечто, что ещё крепило наши полудружеские, ни на что не похожие отношения, с треском разбилось об пол, как только она меня поцеловала. Как будто она вдруг встала слишком близко, слишком пристально заглянула туда, куда не следовало, слишком много узнала, услышала и сама показала. — Не пригласишь, молчун? — спрашивает она почти отчаявшимся голосом. — Конечно, проходи. — Я пропускаю её, задевая своим одеялом, эдакий чикагский Цицерон.

***

Я иду за Эшли, не сводя глаз с её затылка. Солнце догорает где-то далеко, за домом с другой стороны улицы, но его розовый свет дотягивается и до нас. В потёмках она спотыкается о гоблина из-под кровати и выдыхает: — О боже, я чуть не упала. Я отношу бедный пиджак в спальню, одеваюсь и, вернувшись, застаю Эшли за растерянным рассматриванием раковины. Островок в хрустящей пыли, к одному из шкафчиков присохла вкусная полоска кофе или виски. Я пытаюсь вспомнить, как кухня выглядела летом, когда мы вместе, нагулявшись, вернулись сюда и я пытался пожарить сыр. — Что будешь? Она оборачивается: — Лу, а здесь можно находиться без вреда для здоровья? — Можно. Я же жив, — улыбаюсь я, притворившись, что вовсе не замечаю бешеной тревоги в её глазах. — Тогда я буду чай. — Присаживайся. Эшли садится за островок и кладёт руки на колени. Она старается не пялиться на меня, и я вижу, с каким трудом ей это даётся. В глянцевом шкафчике видно моё отражение: от дневного сна у меня осунулись щёки, волосы посерели от грязи и масла. Лорд Байрон двадцать первого века, настоящий романтик нашего времени. — Чем вы занимались? — спрашиваю я, набирая воду в чайник. — Как Фрэнсис? — У Фрэнки ночью температура подскочила, мама приехала посидеть с ним. — Ой, блядь, наверняка какую-то заразу в школе подхватил. — Да ничего серьёзного. — Эшли качает головой. — Только горло разболелось. — Ну, миссис Итон его мигом вылечит. — Конечно, да и она давно хотела повидаться, — с охотой подхватывает она, не сводя с меня печальных глаз. Когда я думаю о миссис Итон, большой добродушной матери Эшли, которая останавливала Лилиан на улице и так по-простому заговаривала с ней, как будто сестра не была рокфордской притчей во языцех, а на её похоронах беззвучно плакала, не отрывая платка от носа, с бессмысленным мужеством вглядываясь в мёртвую голову моей сестры, — когда я о ней думаю, мне на ум приходит парковка с водителями. Я опускаю в кружку пакетик зелёного чая и усмехаюсь: — Ты не поверишь, но она мне снова снилась. — Ли? — Да. Это просто наваждение какое-то. — Что говорила? — с напряжением спрашивает Эшли. — Она мне надоела, сил нет, я только засыпаю — и она приходит. Причём только в кошмарах. Сегодня сидела в моей комнате в Рокфорде, курила траву, а потом говорит: «Тебя типа на парковке побили?». Я такой: «Блядь, что?». И проснулся. — На парковке, — выдавливает Эшли. — Да, и ещё с такой издёвкой. В её манере. — Я бросаю на неё осторожный взгляд: Эшли прямо на моих глазах сжимается, становится очень-очень маленькой. — Давай поделим бейгл, я целый не хочу. — Давай. Я выкидываю пакетик и сажусь за островок рядом с ней. Помолчав, она спрашивает: — А про парковку больше ничего не говорила? — Нет. — Я отдаю ей кружку. — Что, в этом был какой-то смысл? Эшли смотрит на меня так, как будто не решается что-то сказать, поэтому мне приходится чуть подтолкнуть её: — Эш. — Ты ничего не помнишь? Я вытягиваю губы вперёд, покачивая головой, зачем-то трогаю их указательным пальцем, пытаюсь ухватиться за какое-нибудь слово, даже частицу слова, но внутри у меня такая звонкая пустота, что даже становится не по себе. — Нет, — сдаюсь я. — Тебя ещё в Рокфорде, перед самым отъездом в колледж, побили на парковке мальчишки. Хотели ограбить, но при тебе ничего не было. — Цепкие пальцы Эшли перебирают друг друга. Она рассказывает торопливо, немного сбивчиво, не глядя на меня. — Ваша соседка нашла тебя, она, кажется, вызвала скорую. Лилиан тогда так кричала… — И ты там тоже была? — Она не могла успокоиться… — боязливо говорит она, не отвечая на мой вопрос, и вдруг поднимает глаза: — Не вспомнилось? — Мальчишки мне тоже снились. Но в основном отец. Как будто отец на меня злится. — Да нет, что ты, твой папа так переживал… Там в больнице… — О! — Помнишь больницу?.. — По-моему. Я вспоминаю. Я вижу отца у моей больничной койки, вижу, как он сидит, зажав свои очки в руке, не сводя с меня воспалённого взгляда, бледный как покойник, не говорящий со мной. От этой картинки — это действительно моё воспоминание или Эшли что-то подмешала в воздух, которым мы с ней дышим, и я галлюцинирую тем, чего никогда не было? — по рукам бегут мурашки. — Да, ногами били… Сотрясение… — перечисляет Эшли. — Все боялись, что ты не успеешь поправиться до колледжа. Я изо всех сил шевелю мозгами, заставляя их подкинуть мне что-нибудь ещё, но ничто не может столкнуть моего отца и освободить место новой картинке. Отец запускает руку себе в волосы, он продолжает смотреть на меня и молчать. Мой страшный, высокий, умный как тысяча книг отец, который не успел побывать на моём выпуске, потому что скончался от сердечного приступа, когда мне было восемнадцать. — Эшли, хоть убей, ничего не помню, — говорю я. У меня на душе становится очень тяжело. — Спасибо, что рассказала. — Наверное, тебе нужно время подумать об этом, припомнить. — Но чего Ли ко мне приебалась-то? — Может, хочет о чём-то предупредить? — задумывается она. — Ты ещё виделся… Вы вчера снова ходили туда, в бар? — Нет. Блядь, ты не поверишь, что вчера было… И я со всей откровенностью, за которую клял себя ещё позавчера, посвящаю Эшли в детали того, что произошло ночью в клубе и дома у мисс Электронной-Сигареты-Любовницы-Музыканта. Всё-таки и Линда, и моя мамочка были правы: я не человек, а какой-то сухарь. Только добравшись до прощания с Шетти в прихожей, я замечаю, как у Эшли блестят глаза. Она слегка неестественно нагибается в мою сторону, до побеления сжав себе руку. Мне хочется обнять её, но я не знаю как, поэтому просто затыкаюсь и провожаю взглядом мокрую дорожку на её щеке. Я говорю: — Эш. — Прости. На меня что-то всё так навалилось. — Она незаметным движением вытирает глаза и, выдохнув, улыбается. Её рука достаёт из джинсов оранжевый флакон с таблетками. — Вот. — Это что? — Они стояли тут у тебя на столе, и я решила забрать. Испугалась. Я смотрю на флакончик: это мой валиум. Добрый доктор в клинике всего в одном квартале от моего дома даже не поднял глаз от карты. Черкнул что-то на бланке и протянул рецепт с мягкой улыбкой, которая обошлась мне, господи, в сто пятьдесят долларов. — Извини, я не совсем понимаю, зачем их взяла. Лу, только скажи, что не запиваешь их кофе, — с надрывом говорит Эшли, продолжая улыбаться. Эта улыбка приводит меня в ужас. — Ты пьёшь много таблеток? — Нет. Строго по рецепту. — Ах, ну хорошо, что хотя бы есть рецепт. — Тут она закрывает лицо руками и начинает плакать. Мне так хочется завозиться на стуле, заныть, встать и закрыться в спальне, хлопнуть дверью, встряхнуть Эшли за плечи, всё что угодно, лишь бы она скорее перестала. Что раздражает меня больше — её жалость, которая аж проедает в комнате дыру, или моя беспомощность? Я прижимаю её голову к своей груди, глажу Эшли по волосам, даже целую её в макушку. Со стороны это, должно быть, выглядит глупо. Она стискивает мне пижамную кофту и утыкается в неё лицом. Так и мы сидим, обнявшись. Я шепчу ей на ухо какую-то чепуху, а потом слышу: — Прости, что я тебя поцеловала. — Не извиняйся. Из сумеречного света на меня смотрит Лилиан, которая притаилась за мусоркой. Мне видны только её глаза и сухие тёмные волосы. — Я хочу, чтобы ты знал, Лу, что, если тебе понадобится помощь, какая бы то ни было, ты всегда можешь ко мне обратиться. Тебе не надо справляться со всем этим в одиночку. О, Эш, можешь ли ты сказать своей лучшей подруге, чтобы она оставила меня в покое? — Только если пообещаешь больше не воровать таблетки, — говорю я и прижимаю её к себе чуточку крепче. — Не плачь. Она гладит меня по спине. Её слезы горячие, от них намокает рукав. Она, успокаиваясь, шепчет: — Не хочешь завтра вместе проехаться? — Предложения? — Ты знаешь, Стеф, та девушка, с которой я в прошлом году познакомилась на складе, всё-таки от нас ушла. Устроилась в ателье где-то на севере. Теперь у меня там неофициальная скидка, и я хотела отдать им… кое-какие вещи для Фрэнсиса. — Замётано. Я заеду с утра. — Потом мы можем посмотреть на птиц в Джарвисе, хочешь? — Прекрасная идея. Я на пределе. Вырвись у Эш ещё хоть слово, и я упаду перед ней на колени, прося прощения, поведу к алтарю, воспитаю всех детей, что она мне родит, — сделаю всё, лишь бы она больше не рыдала мне в кофту. Но слово не вырывается, Эшли молчит, её слезы утихают. Я осторожно разрываю наше объятие, разламываю бейгл и протягиваю ей половину.