Шетти

Когда за Эшли захлопывается дверь, я пересекаю коридор и, чуть не жмуря от страха глаза, зажигаю на кухне свет. Я бросаю бешеный взгляд на мусорку: никто за ней не сидит. Без скромного смеха Эшли, который наполнял квартиру полминуты назад, кухня перестаёт быть безопасной, шкафчики покрываются тенями, готовыми превратиться в монстров. Мне кажется, что старенькие New Balance Лилиан выглядывают из-под холодильника. Только носки её кроссовок, больше ничего. Я моргаю. Я беру таблетки, которые пыталась украсть Эшли, и высыпаю на ладонь две. Три. Четыре. Ага, может, сразу десять? Я ссыпаю таблетки обратно. Другая рука сжимается в кулак, ногти царапают кожу, кожа воет от тяги поглотить белые валиумные тельца. Но завтра я поеду смотреть на птичек. Будет светлый день, порядок, вода Мичигана. Ногами били. Работа — вот что всегда спасало меня от прошлого! Я невероятной широты скачками перепрыгиваю кухню и оказываюсь в спальне, чтобы схватить лежащего на тумбочке Сенкеля. Немецкий писатель, снискавший славу даже в Лейквью, должен помочь мне побороть видения, которыми Эшли всех тут накормила. Я открываю книгу, как мантру шепча про себя заголовки обзоров: «Камю Из Франкфуртского Пригорода, Беспощадная Меланхолия, Почти-Что-Телесный-Хоррор». Спустя едва ли две страницы я прижимаю к уху дребезжащий телефон: — Алло. — Детка! Чтоб ты сдох! — Пожалуй. Смех на другом конце. — Какого чёрта я тебе не могу дозвониться? — спрашивает Джимми. — Телефон вчера умер, только сейчас зарядил. — Ну что, как самочувствие? У меня в голове шум, и яйца звенят. — Я проснулся час назад. — Час назад! Ты хотя бы дома? — Да. — Как у котёнка ночевал? — Охуенно просто. Спасибо, что скинул ей меня всего в блевотине, очень мило с твоей стороны. — Детка, ты переживаешь из-за того, что она о тебе подумает? — Нет, — отвечаю я, качая головой, как будто Джимми может меня видеть. — Нашёл перед кем кокетничать, она таких как ты по десять штук с себя снимает. За вечер. Вы познакомились поближе? — Нет. — Бля, если надумаешь, она выходит в вечер четверга и в пятницу! Я это знаю, потому что у меня шуры-муры с её подружкой. Ты видел Марго? — Нет. Джимми, ты зачем звонишь? Он молчит пару секунд, а затем продолжает тише: — Да я вообще спросить хотел. А что вчера с котёнком было? — Когда? — Ну там, в туалете! — Да чёрт его знает, — говорю я и прикладываю ладонь ко лбу. — Парни, наверное, руки распускали, а моё амбре всю романтику сбило. Потом и ты заявился, и у них совсем аппетит пропал. Мне показалось, ты их знаешь? — Да блядь, пошёл нахуй этот Гарри. У него одна наркота на уме. — Справедливо. — Она расстроилась? — Да, рыдала, ломала руки. — Ой, рыцарь, посмотрите-ка, рыцарь! Лу, да тебе медаль полагается за спасение! Джимми ещё немного балагурит и орёт, и мы прощаемся. Я, пометавшись, снова сажусь за книгу. «Триллер, Полный Ностальгии». «Захватывающе Грустно». Сенкель погружает меня в незамысловатые будни немецкого уборщика Бруно, который живёт во Франкфурте-на-Майне и мечтает подкопить денег, чтобы получить профессию бухгалтера. Бруно хочет зарабатывать «хотя бы полторы тысячи евро», чтобы «ходить в кино когда вздумается». Эта фраза, такая простая и летняя, не на шутку выводит меня из равновесия. Я читаю и расхаживаю по комнате. Я впитываю предложение за предложением, пробираясь по неожиданно тёплой тропе, которую Сенкель для меня протоптал. Я читаю, как Бруно «пошёл, и увидел, как порозовело небо, и ничего не почувствовал», а потом, «стоя в очереди, глядя на спину женщины впереди, вдруг почувствовал всё, но только на минутку, потому что подошло время расплачиваться». Всё это я уже проходил в университете: реальность врывается в жизнь тихого обывателя. Что-то в ней трещит, кое-что лопается. Реальность больше нельзя не замечать, она «розовеет» всё больше, становится фантасмагорией, и чем сильнее обыватель сопротивляется, тем больнее она бьёт его по лбу. Всё это я знаю. Лекции по «Истории романа» были моими любимыми. Но я не знаю, почему всё это меня так трогает. Дело наверняка в Эшли и её россказнях. Их обрывки нет-нет да вспыхнут и проговорят ещё раз: «Побили на парковке мальчишки», делая меня до ужаса сентиментальным. Блядь, да какие ещё мальчишки? «Бруно не знал, как ему теперь работать». На пятидесятой странице «Воспоминания» Леона Сенкеля у Бруно начинает отказывать левая рука. Моё обезвоживание достигает пика, и я срываюсь на кухню за водой, совершенно позабыв, что у меня под холодильником вообще-то прячется сестра. Её розовые New Balance ещё там. Я замираю со стаканом. Но у меня тут сложная интеллектуальная проза, как выразился Томми, и куча работы! Мне сейчас не до парковки, не до соседок, уж точно не до моего печального отца. Я знаю, что перейду черту, если начну вслух говорить с привидением, но если ничего не скажу, то сдамся и забью голову валиумом, а потом не смогу читать. Идея побеседовать с Лилиан кажется даже забавной. Я как можно веселее говорю: — Выходи, если пришла. Ну выходи же. Рассказывай, зачем пожаловала. Я — тот, про кого говорят: «Он что, думает, что он в фильме?». — Твоя проблема не только в том, что ты не признаёшь своих сокровенных желаний, — раздаётся голос Лилиан над самым моим ухом. Я роняю книгу. Я спрашиваю: — Что ты хочешь? — Но и в том, что мне всегда приходится всё делать за тебя. — Что делать? Больше она не желает разговаривать. Остаток вечера я провожу в бреду.

***

Я останавливаю машину у вывески, залитой осенним солнцем. Воскресный ветер боязливо треплет деревья, пахнет сырой сладостью и спокойствием. Поют птицы, откуда-то слышен смех ребёнка, и нет во мне больше недовольства чужой радостью, как было вчера в Лейквью. — Спасибо, Лу, — говорит Эшли. — Да не за что. — Хорошая погода. Подожди меня здесь, пожалуйста. Я мигом, мигом. — Подожду. Эшли застенчиво улыбается и вылетает на тротуар. Я кладу ладони себе на колени, провожая её взглядом до подвальной двери ателье, и какое-то время сижу как солдатик. Потом беру в руки Сенкеля. Я одолел уже сто десять страниц. У Бруно отказала правая нога, и Сенкель это попросту игнорирует, ничего мне не объясняя. В машине немного темно, душно, меня отвлекает негромкая музыка. Я открываю окно и полной грудью вдыхаю свежий октябрьский воздух, а через минуту снова поднимаю голову: улица вокруг слишком живая и звонкая. Я наблюдаю, как у бокового зеркала планирует листочек. Вот бы всегда было так хорошо! Вот бы мне никогда не возвращаться домой. Повернувшись, я любуюсь чьей-то остроконечной крышей вдалеке и перевожу глаза на зелёный указатель. Норт-Холстед-стрит. Если с руки ловить, то надо на Холстед идти, сказал мне Томми. Я вижу кое-что ещё: американский и радужный флаги на большом стеклянном здании через дом от ателье. Два радужных флага в витрине магазина «The Brown Elephant». ЖЕРТВУЙТЕ. ПОКУПАЙТЕ. ПОДДЕРЖИВАЙТЕ. Радужная дверь гаража. Две радужные стелы по обе стороны улицы. Все окна дальше по ней обвешаны ЛГБТ-символикой. От центра мы с Эшли ехали без навигатора, потому что она и без него знала, куда ей надо, и с безошибочной точностью направляла: «Теперь всё время прямо. Ага, а вот здесь перекрёсток, поверни налево». Вот и приехали. Её «где-то на севере» означало — Бойстаун. Музыка доносится от дверей стеклянного здания. Там же, чуть напрягшись, я замечаю и небольшое столпотворение у входа. По спине перебирает коготками Предчувствие Необратимого, и вот я, замерев на сиденье, вижу, как она выходит из центра на Холстед-стрит. Вижу сначала волнистые волосы, подсвеченные золотом и шевелящиеся на ветру, часть шерстяного полушубка, потом и юбку в пол. По широким ступеням крыльца Шетти спускается к радужной стеле и достаёт из кармана сигарету-ручку. Обложка скрипит в моих руках. Если я буду тихонько сидеть, то она меня не заметит. Сколько времени нужно, чтобы объяснить швее, как подровнять двадцатидюймовые штаны для пятилетнего пацана? Может, Шетти скроется до возвращения Эшли? Я ощущаю ткань брюк вспотевшими пальцами. Шетти подходит к сумрачного вида девушке-азиатке, которая укутана в тонкую чёрную шаль, сердечно кладёт ей голову на плечо и заводит, судя по всему, беседу. Прекрасно. В одну из длинных секунд Шетти отворачивается от подруги, чтобы не выдыхать пар ей в лицо. Мне кажется, что она меня замечает. Но я сижу в машине под деревом. Шетти, во всяком случае, не подаёт виду. Она разговаривает дальше, пока я, обливаясь потом, мучаю книгу в руках. Затем Шетти опять поворачивается в мою сторону. Со всей стойкостью, на которую только способен мужчина, я ловлю её взгляд. Всё или ничего. Но она снова отводит глаза. И на кого я похож? Она ведь постирала мне пиджак и подсказала, как найти такси. Эшли всё не выходит. Шетти всё не заканчивает разговор. Она только распаляется и начинает ревностно жестикулировать. Я думаю, что выйти и поздороваться будет правильно. Я думаю, что пойду и сброшусь с моста, если окажется, что она на самом деле знать не знала, кто тут сидел. — … она из Китая, и что её мать научила кунг-фу и она нас всех убьёт! — восклицает Шетти. — Я сказала: тогда не лезь к ней, чего ты лезешь? — Привет, — говорю я не своим голосом, чем заставляю её резко обернуться. Шетти окидывает меня вопросительным взглядом и, помедлив, отвечает: — Привет, Лукас. Да, она знать не знала. — Здравствуйте, — тише говорю я, обращаясь к девушке в шали. Я думаю, что это девушка. — Ты снова с этой книжкой, — смеётся Шетти. — Я? Да. — Я осторожно приподнимаю Сенкеля, чтобы его все видели. — Надеюсь, твоего парня здесь нет. Он вызовет полицию, если снова меня с ней увидит. — О, не надейся, он внутри. У нас сегодня открытие художественной галереи. Ей занимается Чен. — Шетти указывает на свою собеседницу, которая слабо мне улыбается. Она кажется утомлённой жарой, хотя на улице просто тепло. — Чен, это Лукас, он работает в издательстве. — Прикольно, — говорит Чен. — Приходи поглядеть картины. — Я бы хотел, но я тут жду кое-кого. — А вечером будет дискуссия про книги, — колко улыбается Шетти. — Судя по закладке, ты у своей ещё и половины не прочитал. — Справедливости ради, я начал вчера. — Тогда это неплохо! — Пэдди, я пойду внутрь, а то щас потеряю сознание, — с забавной плаксивостью в голосе говорит Чен, пожимая Шетти обе руки. — Бывай, Лукас, забегай как надумаешь. — Почему «Пэдди»? — спрашиваю я, когда мы остаёмся одни. — Секрет, — тепло отвечает она и выпускает изо рта облачко пара, которое на этот раз пахнет малиновым пирогом. — Расскажи, о чём «Воспоминание». — Всё пока что сводится к следующему: если человек отрицает своё прошлое, то оно непременно нанесёт ему визит, — выдаю я словно заготовленную фразу. И тут же замираю, слишком долго, пожалуй, вглядываясь в её полунасмешливое, полуласковое выражение. — А прошлое у Сенкеля… пробивается к человеку физически. Вот у главного героя начинают потихоньку отказывать конечности. — Типа теряешь что-то важное внутри — теряешь палец на ноге? — Точно. — Я улыбаюсь. — И процесс всё ускоряется, потому что он не собирается признавать, что что-то не так. — Excitant! — Не то слово. — Но погоди, ведь книжка уже издана? — Да это… англичане. Всё надо переделать на американский лад. — Ещё одна колониалистская фраза, — с притворным раздражением щурится она. — Я сыплю ими от стресса. Впереди ещё полкниги, а герой едва ходит. — А я, знаешь ли, предполагаю хэппи-энд, несмотря на вводные. — Шетти убирает волосы с лица и в задумчивости оборачивается ко входу в Холстед-центр. — Мне пора. Мне надо поддержать Чен. — Извини, что я вчера поссорился с Томми. — Перестань, — говорит она, отмахиваясь. — Как дочитаешь — расскажи, что будет в конце. — Даже если там не хэппи-энд? — Всё равно. Только сейчас я замечаю, что на нас оглядываются люди, выходящие из центра, и что Шетти, возможно, немного неловко стоять со мной вот так. Почему-то от этого мне только сильнее хочется удержать её. Она правда хочет узнать, чем кончается книга, или говорит это дежурно, из вежливости? Начинает болеть зуб. Я говорю: — Удачи с выставкой! Шетти скрывается в квирах и активистах, которые наполняют холл за стеклянными дверьми. Мой зуб ноет всё громче, противнее. Я вдруг понимаю, что весь окутан запахом малинового пирога и только что при всех нёс непоправимую чушь, подкрадясь из ниоткуда как маньяк или бешеный сталкер. Но я не искал её — так получилось. Так должно было получиться? Вонь травы. Это два парнишки раскурили косячок у радужного гаража. Я оборачиваюсь и вижу, что в нескольких футах от ателье вниз по улице спускается Эшли. У неё в руке зажата пустая тканевая сумка, в которой были вещи «воробушка». Она идёт напряжённо и строго, идёт почему-то прочь от меня и машины. Я кричу: — Эш! Эшли недалеко и точно слышит меня. Она немного ускоряет шаг. Она идёт дальше, не обращая внимание на то, что я её зову.