Шетти

— Во-первых, я дозвонилась переводчикам, и работа, как они сказали, кипит ещё с самого заказа. Сроки нормальные, более-менее, и двое — немцы, можете такое представить? Это лучше всего, если немцы, а во-вторых… Как тяжело… Я положу? — Положи. Это ты мне принесла? Келли выдыхает и опирается рукой о мой стол. — Ну конечно вам. Во-вторых — Сенкель с агентом согласились на утро четверга! И это несмотря на то, что они чрезвычайно заняты, что-то пробубнили про переговоры с киношниками. Звучит заманчиво, да? Ах, мистер Скофилд, они опять передавали соболезнования и сказали, что очень ждут встречи с новым редактором. Если честно, агент разговаривает противным голосом, хотя немногословный, и теперь я хочу увидеть его вживую, мне кажется, в нём должно быть что-то от крысы, и… — Умоляю, говори немного потише. — Что? Вам плохо? Какие у вас глаза всё-таки. Я поджимаю губы: — Какие? — Вы как будто век не спали. — Всю ночь дочитывал эту чёртову книгу. Как зовут агента, напомни? — Мистер… Я записала. — Келли переворачивает бумажки, которые только что положила. — Мистер Клейнман. Это значит «маленький человек» с немецкого. — Клейнман, да. Утро четверга, говоришь? Это не скоро, но ничего. — Что поделать! Я назначила на десять. — Хорошо. — Мне кажется, всё пройдёт просто замечательно. Мы им точно понравимся. — Стоукс намекнула, что это уже без разницы. Права на издание они уже уступили, поэтому мы можем хоть на голове перед ними бегать, ничего. — Ах, но репутация, — улыбается Келли. Я тоже улыбаюсь. У меня болят виски. — Агенты по продаже в восторге от предзаказных цифр, вы знаете? — говорит она. — Знаю. И у меня есть ощущение, что Сенкель будет красоваться «Книгой месяца» как минимум в двух журналах. — Да, наверное… Пока я читала, я подумала… что, возможно, это одна из самых грустных вещей, которые нам попадались за последнее время.

***

Всё дело в том, что Бруно умер. Рассыпался на части, как только переступил порог дома, в котором вырос. До этого Сенкель вёл свою книгу так мягко, что у меня даже сложилось ощущение, будто я просто сосед бедного Бруно и наблюдаю за ним с другой стороны улицы. Смотрю, как он живёт, убирает туалеты и офисные помещения, покупает пиво. Если не принимать в счёт отказывающих рук и ног, в «Воспоминании» нет ничего особенного. Забавно читать, как человек с неработающими пальцами роняет швабру и думает: «Нет, тут явно что-то не так». Забавно размышлять, почему он лишается своего тела: потому ли, что и не живёт толком? Весь в мыслях о соседях, с которыми надо здороваться, и страхе подавать документы в профессиональную школу — ведь стать помощником налогового консультанта — это так волнительно и необычно, excitant, если хотите. Или потому, что у Бруно нет ни семьи, ни друзей? Как бы то ни было, вот я, сочувствующий сосед, сначала погрузился в немецкую тоску, а потом вынырнул из неё и подумал: «У него получилось!». У Бруно получилось найти и смысл, и дом, появился шанс состоять не только из тревог о том, где найти видеокассеты подешевле. И тут: «рассыпался на части». Последнее предложение последней страницы, конец.

***

— Этот глагол… Извините, мне кажется, это имеет большое значение, ведь этот глагол закрывает книгу, — говорю я, подтягивая один из распечатанных листков. Сенкель — худенький мужчина с живыми глазами и без единого волоса на голове — с интересом наклоняется ко мне. — Я прочитаю всю фразу: «Занеся ногу над порогом, Бруно уже мог почувствовать, что сейчас случится что-то непоправимое, но радость узнавания и счастье снова оказаться там, где ему ребёнком было так хорошо, переселили нерешительность, и он шагнул в комнаты, а потом рассыпался на части». — Да. — В английском издании: «and then he fell apart». В немецком: «auseinandergefallen». — Мне еле удаётся выговорить это слово, что вызывает у Сенкеля улыбку. — Вы знаете, я ничего не смыслю в немецком языке, но наша переводчица сказала, что слово… ох… «auseinandergefallen» — это про распад личности, утрату целостности. А конструкция «he fell apart» будто намекает на нервный срыв. Но, понимаете, когда я читал, я не подумал, что Бруно впал в истерику, я подумал… что он практически в прямом смысле развалился на куски. — Верно, — хмуро кивает Сенкель. — Я, конечно, не имел в виду, что он расплакался или что-то такое. — Ага, значит, можно рассмотреть другие варианты. Я подобрал несколько… Солнце стоит высоко и светит во все окна, залезает во все щели. — Подрываете читательские ожидания, — говорю я спустя некоторое время. — Скажите, что думаете, — усмехается Сенкель. — Мне до конца казалось, что у Бруно есть надежда. Он пробудился и вспомнил, как жил до переезда во Франкфурт… И эта история с поездом, который отвозит его к матери… И вы вернули ему руки и ноги. Я хочу сказать, я предвкушал открытый финал, но не ожидал, что вы вот так всё оборвёте. Почему? Сенкель снимает очки и принимается нервно потирать глаза. Мы закончили с формально-юридической частью, поэтому его агент уже давно просто слушает нас, притихнув и сложив руки в замок. Келли подпирает кулаком подбородок, не отрывая от меня внимательного взгляда. — Потому что мало вспомнить, — вдруг говорит Сенкель, — мистер Скофилд. Я моргаю несколько раз. — Нужно ещё уметь не растрясти себя по пути. Если помещать это в какой-то вывод: Бруно развалился на части, потому что не выдержал своего Воспоминания. Оно раздавило его — как поезд пластиковую бутылку. Это забавно, но, — посмеиваясь, он надевает очки, — было бы лучше, если бы он в этот дом не возвращался. Если б ничего не вспоминал и дальше жил как жил. — Но отказывающие конечности… — Ну да. Это, конечно, неприятно. Я смотрю на Сенкеля и не знаю, всерьёз он говорит или нет.

***

Кабинет окутан октябрьским сумраком. Я вытягиваю ноги и устремляю глаза к огромному облаку, которое, убегая от солнца, ударяется о стекло небоскрёба и уже грозится заплакать. Отдел пустой. Келли, противясь приказу, с неохотой ушла последняя. Я сказал ей, что она схлопочет наказание, если задержится в редакции ещё хоть на пять минут, ведь «всем нам нужен отдых» и «я тоже скоро уйду». Но она стукнула дверью час назад, а я всё ещё здесь. Мало вспомнить. Слова Сенкеля звучат где-то внутри меня — не знаю, в районе желудка или печени. Я в одних носках подхожу к окну и прикладываю к нему лоб. Сейчас исчезнет красное солнечное отражение, и пойду. Уборщик прогремит вёдрами последний раз, и пойду. Пара минут, и пойду. А куда? Когда в кабинете темнеет и городские цвета загораются ярче, мне отчего-то больно сжимает живот. Я отстраняюсь от холодного стекла и нервно прохожу через всю комнату, заложив руки за спину. Мысли роятся и чешутся. В телефоне я нахожу контакт Джимми, который отвечает мне не сразу: — Да? — Ты где сейчас? — Детка, я тут у миссис Вандербильт выбиваю вам с немцем рекламные баннеры! — У кого?.. — Меня к ней Стоукс заслала, потому что старуха знает моего батю! Если я щас допью с ней этот уёбищный херес, завтра всё Мичиган-авеню будет в портретах твоего Сенкеля. — Я в первый раз его сегодня видел: мне кажется, он меня в депрессию вгонит. И долго ты будешь? — До ночи скорее всего. Бухаешь? — Только планирую. — Прости, старик, сегодня без меня. Я ударяю носком по ножке стола. Потом говорю: — Ладно. Тогда не облажайся. — Ты меня не учи! Я ради Криса на это пошёл! Я убираю телефон в карман пиджака и закрываю лицо руками. Из темноты — из чистого ничего — вырастает лысый и по-доброму улыбающийся Сенкель, за ним встаёт его агент. Писатель просто пожимает плечами и открывает рот, чтобы что-то сказать, но я сразу открываю глаза. — Блядь, ну хватит обижаться, — шепчу я, во второй раз выбирая из списка номер Эшли и уже вовсю стуча по ножке стола. Я кусаю щёку изнутри и дёргаю коленом, потому что знаю: она снова сбросит. И она сбрасывает. Эшли не разговаривает со мной с того воскресенья. Я долго звал её, но она так и не обернулась. И только на пути домой до меня дошло: она увидела нас с Шетти на фоне радужных стел и подумала, что я на самом деле каждые выходные флиртую с кудрявыми трансдевушками, которых встречаю то в борделе, то на улице. Она, наверное, решила: «Что ж, значит, ему плевать на меня и краснокрылых чёрных дроздов в Джарвисе». Правда в том, что это неправда. Поэтому в восемь сорок пять — сидя в чёртовом кабинете — я открываю нашу переписку и пишу ей: «Эшли, пожалуйста, перезвони мне». Когда я отправляю это сообщение, во мне поднимается волна раздражения, такая сильная, похожая на удар наотмашь: горячность Эшли, её поспешность, вот что бьёт меня ладонью снова и снова. Через полчаса я спускаюсь на парковку, с нетерпением бросаю в машине бумаги и рукописи и уставляюсь на себя в боковое зеркало. На скулах играют желваки. Глаза глядят остро и воспалённо, они спрашивают: ну что? ну что? Ну что? Садись в свой «Таурус», Лу, и поезжай-ка домой по-хорошему. А дома разом десять! Наконец-то! Никаких таблеток, зубы почистишь, и спать. Переступлю порог дома и auseinandergefallen? Лукас. Я должен куда-то пойти. Лукас. Куда-то. Ответ Эшли настигает меня уже на улице. «Лу, я пока не могу говорить. Мне надо побыть одной». Ледяной воздух Чикаго прилипает к кончикам моих пальцев, я распускаю ладонь и хватаю целую его горсть. Слева от меня стоит белое такси, которое можно взять, чтобы доехать до Эшли и заставить её со мной побеседовать, а если держаться правее, то можно дойти до ирландского паба, открытого до двух, проглотить виски с виноградным соком, а потом дома играть с фотографией Лилиан в гляделки — хоть всю ночь. Джимми, сука! Какой-то прохожий толкает меня под руку. Я оборачиваюсь и вцепляюсь взглядом в подсвеченные зелёным банкоматы. Я смотрю на них довольно долго.

***

Можно ли купить себе друга, если твои друзья тебе не отвечают?

***

И где в этом блядском Чикаго можно найти конверт для налички?

***

Стеклянное здание, дорогу к которому я запомнил просто превосходно, похоже на добропорядочный бизнес-центр, но оно не закрыто, а сверкает электричеством в наступающей ночи. Каблуки стучат по глянцевому полу: мимо охранников-призраков на первом этаже, ещё прямо, направо, и вот я у лифта. Ни души, ни единого человека вокруг. Всё живое забилось наверху, ожидая меня. Я подношу палец к кнопке вызова. Наверху меня встретит Грейс, и что я ей скажу? О, не всё ли равно, что я ей скажу, если конверт с деньгами уже торчит у меня из кармана? Но, когда я выхожу из лифта в тусклое фойе, пахнущее тысячами других фойе, меня никто не встречает. Я слышу музыку и болтовню людей и, помедлив, уже готов войти прямо в свет следующего зала, из которого сбежал две недели назад, как вдруг в интерьере образуется пространственная дыра. Из неё выходит девушка лет двадцати пяти: чёрные волосы, неестественно маленький нос. — Приветствую вас, — произносит она глубоким голосом. — Меня зовут Зои. Подскажите, вы предупреждали о визите? — Нет. — Значит, у нас впервые? — Нет. То есть… я был здесь с другом недавно. — Поняла. — Зои улыбается, но её взгляд становится внимательнее. — Как зовут вашего друга? — Джимми. Её плечи заметно расслабляются. — Хотите увидеть кого-то конкретного или сначала осмотреться? — Мне нужна… Я бы хотел увидеть конкретную девушку. — Прекрасно, тогда подскажите её имя. — Шетти, — говорю я гораздо тише. Зои одаривает меня ещё одной ласковой улыбкой и опускает взгляд в телефон, а потом отвечает: — Сэр, боюсь, Шетти сейчас занята. — Последнее слово она выделяет мягким, почти сочувственным тоном. — Это частное мероприятие, я не смогу его прервать. — Я подожду, — устало говорю я и поворачиваюсь к коридору. — Не проблема. — Нет, сэр, ей потребуется ещё какое-то время после… Мы можем предложить вам кого-нибудь другого? — Мисс, боюсь, помочь мне сможет только Шетти, — с лёгкой издёвкой отвечаю я, и мной сразу овладевает смущение за то, какой я наглый козёл. Я достаю конверт из внутреннего кармана, прежде чем Зои оправляется от передразнивания. — Здесь хватит на короткую прогулку по городу? Зои бросает на конверт быстрый взгляд и забирает его. Её пальцы умелым движением соскальзывают вовнутрь, пересчитывая бумажки, а когда Зои опять поднимает на меня глаза, я чувствую: она ужасно хочет что-то мне сказать, но не решается. Поэтому скорее повторяю: — Я подожду. И смываюсь дальше по коридору. Зои — за мной. Занята. Мы входим в зал, блестящий и подсвеченный оливковым, и мимо меня тут же пробегает девушка в облегающем сетчатом платье, надетом на подобие комбинезона. Она с предвкушающим выражением спешит к паре мужчин за столиком у окна, и те громко её приветствуют. Низкие лампы придавливают меня, приглашают ко сну. — А как ваше имя? — осведомляется Зои. Я оборачиваюсь к ней и вижу, что конверт уже куда-то пропал. — Джордан. Да Стоукс бы тебе за такое ноги оторвала! — Сэр, я не могу обещать, что у вас сегодня получится её увидеть. — Я бы с удовольствием провёл какое-то время у бара, если вы не возражаете. — Сэр… — Зои прикусывает губу. — Ни о чём не переживайте. Когда её окликают и она наконец-то меня покидает, я — один-одинёшенек посреди стен, диванов и ног, облачённых в шнурки и высокие туфли, — опускаюсь на первый попавшийся стул. Оглядываюсь и примечаю лестницу, притаившуюся в заднем углу зала. Это она ведёт к ковролиновым комнатам? Видела бы тебя мама, Лукас, видела бы тебя Эшли, они бы просто с ума сошли от горя. Пьющие люди слева и справа, гладкое ореховое дерево, стекло и (другой) весёлый бармен: — Что будете? — Есть бенедиктин? — И такое имеется. Могу предложить коктейль с дюбонне, шоколадным ликёром и… — Буду чистый, со льдом. — Замечательно. За моей спиной раздаётся хохот. Мечтательного вида блондинка, с которой в тот раз, кажется, заигрывал Джимми, шутит и смеётся, сидя меж несколькими мужчинами в костюмах. Они все будто бы давно едят её глазами и только подливают в стаканы для пущей храбрости. — Возьмите. Мой напиток отдаёт густой крепостью. Я облизываю губы и смотрю на девушку. Бедняжка, неужели вся эта братия чего-то хочет от тебя сегодня? Как ты справишься? Сквозь музыку и возгласы парней у бара до меня долетает: — Вы не слышали, что такие вопросы задавать неприлично? — Неприлично! Что же прилично? — Заказать девушке ещё кампари. — Маркус, принеси ещё бутылочку. Кто-то легко касается её бедра. — Вернёмся к вопросу о… Я скорее заливаю в себя ещё стакан. Позади блондинки проходит группа девушек с бокалами. Они обмениваются загадочными взглядами, мне хорошо видна их кожа, плечи, влажные губы, открытые ступни. Одна из них кладёт другой руку на спину и с заговорщической улыбкой шепчет что-то на ухо. И нигде, нигде-то её нет. — Налей ещё. — Может быть, вам всю бутылку поставить? — Можно и всю. Я выбираю единственно приемлемую стратегию: развернуться и смотреть прямо на лестницу, чтобы не видеть лишнего, но не дай бог никого не пропустить. — Виктор, давай мне водки, — говорит бармену поддатый парень в кожанке рядом со мной. — Надо уже брать кого-то, а то всю жопу с вами отсидел. Он случайно переводит на меня глаза, и я хватаюсь за возможность хоть немного походить на «своего»: — Немало людей, а? — Да дохуя, — согласно кивает кожанка. — Вы здесь часто бываете? — Каждый вечер. — Парнишка сжимает ладонью грудь. — Тут обитает та, что мне, к сожалению, небезразлична. — Она и сейчас здесь? — Ага. Она почти всегда здесь. — И он указывает вправо, ближе к выходу в фойе — там стоит Зои. Она не сводит с меня настороженного взгляда. — А ты чё сидишь? — Поджидаю. — Кого? — Да, и я когда-то пела… в дублинском театре на Эбби-стрит. Вы знали, что в пятидесятых он почти полностью сгорел? Актёры бросались в огонь, чтобы спасти картины и сценарии… Яблоко — речная трава — лимонный парфюм — косячок моей сестры. Все четыре запаха ударяют в нос с такой силой, что мне приходится привстать со стула. Я слышу, как бармен сзади напоминает: — Сэр, если вы уходите, то… — Да. — Я кладу на стойку двадцатидолларовую купюру. — Да. Мимо меня проносится темноватое платье повыше колена, тонкая, но сильная рука с кольцом на указательном пальце, вены от её запястья поднимаются к локтю, она взмахивает правой ладонью, жестикулирует точно как в то воскресенье, значит, они спустились не с той лестницы, что впереди в углу, а с другой, и эта лестница находится прямо за баром, прямо за моей спиной. Поезжай-ка домой. В этот раз можно сказать наверняка: Шетти увидела, как я встал, потому что я едва не перегородил ей дорогу. Но она и виду не подала, что узнала меня. Сейчас всё её внимание приковано к статному мужчине весьма сурового вида, который улыбается ей кроткой улыбкой. Он придерживает Шетти за талию, пока они шагают в сторону фойе, похожие на путников в дремучем лесу, нашедших свет и утешение друг в друге. Уходят. Уходит. — Куда ты? — улыбается кожанка. — Её поджидал? Я подаюсь вперёд и обхожу людей, диваны и мечтательную блондинку. За спиной, конечно, хохот, но, ведомый осязаемым раздражением, мистер Лукас Скофилд движется вслед за парой. Он не может поверить, что частное мероприятие, с которого Мисс-Случайные-Факты-О-Мескале-И-Театрах сейчас должна была вернуться, продолжится снаружи, вне отеля. Он не верит, что она вот-вот исчезнет в ночном воздухе, а он так и не успеет ей сказать, чем кончился сенкелевский роман. — Сэр, — шёпотом останавливает меня Зои, — подождите. — Я так понимаю, они не вернутся? — Я не знаю. — На её лице почти умоляющее выражение. Ей явно не хочется спорить и поднимать шум. — Не бегите за ними. — Ладно, — отвечаю я и убираю руки в карманы. Из сумрака фойе мы с Зои вместе наблюдаем, как Шетти и её джентльмен в чёрном пальто, по виду мягком как стадо горных пакистанских коз, двигаются к лифту. Он нажимает кнопку и осторожно привлекает её к себе. Она обвивает его шею руками и с улыбкой отвечает на поцелуй, а потом, отстранившись, сама дотрагивается до его губ ещё раз, оставляет на них лёгкое касание, почти игриво, почти в шутку. Всё это, само собой, приводит меня в непередаваемый восторг. Лифт открывает свои двери. До меня доходит, что она, в отличие от него, одета не по погоде: на ней только лёгкое платье. Лифт закрывается. Я всё ещё стою, запрятанный Зои во тьму и запахи бара. Шетти остаётся в фойе одна. Обёрнутая к нам спиной, она опускает плечи и прикладывает руку к затылку, а потом поворачивается.