Шетти

Патриция. Добро пожаловать, Патриция. Приятно познакомиться, Патриция. Я к твоим услугам, Патриция. Ты пьёшь кофе так спокойно и смотришь на меня так насмешливо, а у тебя не очень много причин веселиться. Где ты берёшь свою улыбку? Где ты её покупаешь? На что? За Сенкеля мне дали десять тысяч — скажи магазин. Где продают радость в твоём гейском районе? Кто рассказал тебе, как реагировать на депрессивную прозу? Откуда ты вообще знаешь, кто такой Пруст? патриция Это неправда. У тебя напускная игривость, напускная осанка. Я закрываю глаза, чтобы не смотреть на твою улыбку, и знаешь, Пэдди, что я вижу? Я слышу, как Зои шепчет мне на ухо: «Это частное мероприятие». Я вижу, как ты, вышагивая, ведёшь под руку случайного лакея капиталистов — бизнес-консультанта или владельца строительной фирмы — и едва не признаёшься ему в любви. Да так натурально, так правдоподобно держишься, что и лакей тебе верит, и Зои, и я. Но ты, улыбаясь, ещё держишь в памяти его чужие руки, мольбу под конец, ещё помнишь, как брала и прятала его деньги, и я знаю, что тебя тошнит. Улыбаясь, ты презираешь его, и каждую кожанку, и каждый бумажник, что к тебе приходит. Конечно, ты презираешь и меня. Нет тебе веры ни в чём. Я открываю глаза и не верю твоим сочувствующим рукам, не верю доброму тону. Ты так же смотрела и на бизнес-консультанта, а теперь смотришь на меня — нет тебе веры. Как можно смеяться, когда вокруг столько парней, готовых облапать тебя в туалете, криков и кашемировых пальто? Как ты смеешь давать мне советы? Я пошёл домой. Дерьмовый чай, дерьмовый воздух и обманщица, что сидит и строит из себя источник гармонии, а сама работает проституткой.

***

— Чай ничего, правда, — признаюсь я и ставлю чашку на стол. — Сначала хотел рассердиться, потом попробовал — ничего. Вкусно. — Ты теперь всегда вместо того, чтобы сердиться, заваривай мяту, — улыбается Шетти, — глядишь, сэкономишь кучу денег на терапевта. — Терапия — трата времени. — Почему? — Потому что человеку не дано рассудить человека, — говорю я. — Все психотерапевты — такие же нерасторопные подлецы, как и все вокруг, только говорят спокойнее. — И ты считаешь, что проще ничего не делать и продолжать скалиться? — Не считаю. — Тогда где обрести покой? — Откуда я знаю? Вот Эмерсон писал, будто в самом человеке всегда лежит всё лучшее, и мир, и вечность. Мы — то, о чём мы думаем. — Я смотрю, как она пальцами одной руки перебирает кольца на другой. — Только мне ни черта не понятно, о чём именно мне следовало бы подумать. О чём ни начну, всё подернуто дымкой, а с возрастом только сильнее. — Я бы с таким настроем к Сенкелю и близко не подходила. — Да упаси меня господь. Я вообще-то хоррор-отдел возглавляю. — Ужастики! — восклицает она. — Зомби и куклы-кровопийцы, никакого лишнего психологизма. — Неблагодарная работа. — Да, много мусора, но бывают и стоящие вещи. Знаешь, написать нормальный страшный рассказ в тысячу раз сложнее, чем какие-нибудь «Оттенки красного» или фэнтезийную эпопею. — А любовная… мистика? Шлёт тебе кто-нибудь оборотней-качков? — Ещё бы, — усмехаюсь я, — целые стаи на рабочей почте. Каждое утро поражаюсь, в какую беспросветную бездну катится человечество. — Скажи-ка, а Джимми тоже редактор? — Нет, рекламщик. — Почему-то его имя заставляет меня нахмуриться и в то же время — ощутить лёгкое желание его увидеть. — Все сегодня мне отказывают в протирании штанов за стойкой. Ты отказала, и этот кретин тоже отмазался: сказал, что выбивает Сенкелю пиар-кампанию у какой-то богатой старухи. — Твоей пиар-кампании мне вполне хватило, — говорит Шетти. — Будь моя воля, я бы эту книгу по карточкам выдавала, чтобы люди не посходили с ума. — Помедлив, она придвигается чуть ближе и понижает голос: — Ты знаешь, что он звонит Марго каждый вечер? — Марго? Шетти хихикает, её выражение меняется, и она спрашивает: — А ты не хочешь поиграть во что-нибудь? — Я за тобой не успеваю, — смущённо говорю я. — Во что поиграем? — Стой, — машет она на меня руками, — я хочу сказать ещё одну вещь. Внимай: я рада, что ты… сегодня не остался один. Я хочу сказать… Мне мало что известно о твоей жизни, но если я могу… тук — … помочь тебе чувствовать себя… тук тук — … не так паршиво — я с удовольствием останусь с тобой настолько, насколько нужно. тук тук тук братец я зайду это правда что ты … ? — Снова замолчал, — ко мне опять протягивается ладонь, — ты понимаешь, Лукас? тук — Конечно, ты рада. Я же Зои полторы штуки отдал. — Да пошёл ты, — нахмурившись, отвечает она.

***

нет тебе веры ни в чём мисс патриция

***

— Есть игра «Правда или ложь», ты знаешь такую? — спрашивает Шетти. — Пожалуй. — Давай поиграем, пока остывает твой чай. Я начну. — Она усаживается поудобнее. — В прошлом году я три месяца провела у себя в квартире, никуда не выходя. — Что?.. — Правда или ложь? Я окидываю её недоверчивым взглядом: — Ложь. — Вот как? Почему? — Признаю: ты выглядишь как человек в глубокой депрессии, но, мне кажется, затворничество ты бы не выбрала. К нему идёшь плавно, спускаясь и деградируя, а потом ещё и выбираешься с трудом. — Смотрю, ты у нас человек с опытом? — Приходи ко мне домой — покажу свою коллекцию пакетов из-под еды и грязных носков. — Боюсь, что я расплачусь и умру от жалости к тебе. — Погоди, но я прав? — Ох, ну… Ладно, какие ещё три месяца? — Шетти перебивает сама себя, а когда снова заговаривает, то звучит уже немного неуверенно: — Всего-то несколько недель.  — Патриция, — шепчу я. — И что с тобой случилось? — Потом расскажу, — прерывает она меня торопливым жестом. — Будет с тебя того, что ты заработал целый балл. — Балл? — Да, мы же играем. Веди у себя подсчёт, — кивает она, — потом посмотрим, что получится. — Ну-ну, — бормочу я, не сумев сдержать улыбку. — Сейчас, секунду. От избытка странного, из ниоткуда налетевшего чувства я достаю ручку из внутреннего кармана, беру ещё одну салфетку и записываю: — Один-ноль. дорогой братец Шетти наполовину нервно, наполовину машинально потирает висок и тихим голосом спрашивает: — У тебя с собой ручка? — Если ты помнишь, я работаю в издательстве. Я отодвигаю салфетку и поднимаю на неё взгляд, который она сразу перехватывает. В нём переливается нечистая, беспокойная река. Над её тусклой синевой, соединившись, звенит смех мальчишек у воды, горячее стекло окна и солнце. Шетти достаёт что-то из кармана пальто, а я почему-то уже не тут, меня окутало сладковатым дымом и усадило на берег с пожухлой травой.

***

это правда что ты … ? Машины поднимают пыль. По другую сторону моста своё восхождение по нему начинает, задумавшись, женщина с огромной тележкой. Лилиан наконец-то ничего не говорит. У неё и косячка больше в руках нет. Она уперлась ладонями в берег реки и скучающе глядит на уносящиеся с неба облака.

***

— Кстати, в этой сигарете нет никотина, — говорит Шетти, показывая мне свою электронную ручку. — Я курю «нулёвку», чтобы потом совсем бросить. Но у меня плоховато выходит. — А сколько до этого курила? — Восемь лет, — со скромной улыбкой отвечает она. — Правда или ложь? — Правда. — Запиши: два-один. — Так… — Но на эстрогене вообще-то нельзя курить, иначе можно схлопотать инсульт. — Типа на гормонах? — Ага. — То есть ты… пьёшь специальные таблетки? — Старый добрый укол в мышцу. — Она от души затягивается персиковым паром. — Почему-то мне было легче выработать привычку именно с уколом. Со шприцом. А знаешь, что в этом самое смешное? — Да? — с интересом спрашиваю я. — Теперь я зависима не только от никотина, но и от этой суперсладкой хрени.

***

— Всё! Я в шоке от такого вранья. — Ты проиграла. — Да… Опять. — Как ты могла поверить? Это даже звучит ужасно глупо: «Я переспал со стюардессой во время полёта». — Пошло, конечно, но ты так убедительно говоришь, а я такая простая, наивная женщина. Я ещё подумала: захлестнула страсть, но как же правила безопасности? Я улыбаюсь и тут же давлюсь своим чаем. — Похлопать тебя по спине? — спрашивает Шетти. — Нет, боже мой, я в порядке. — Тогда моя очередь, sweetheart. — Счёт пять-семь. — Я кашляю в кулак. — Пока веду! Так, я… однажды разбила кирпичом машину одной своей знакомой, потому что она меня оскорбила, — с блестящей усмешкой говорит Шетти, складывая локти на столе. — Правда или нет? — Как, ты? — шутливо говорю я. — Что бедная знакомая тебе сделала? — Она сказала, что я плохо танцую. — Так. — Мне было неприятно. — Ты испортила чьё-то имущество из-за одного нелестного комментария? — Я потрясающе танцую, мистер Джордан. — Я не сомневаюсь, но для кирпичей ты кажешься чересчур миролюбивой. — Так вот какое впечатление я произвожу? — Она поднимает стакан и допивает свой кофе, а я с необъяснимым удовольствием наблюдаю за её шеей. — Можно быть миролюбивым и уметь давать сучкам отпор. Кстати, когда-нибудь я тебе расскажу, как через окно в туалете убежала от одного подонка… как малыш Дэнни в «Сиянии», ты не смотрел? — Смотрел. — Как я ненавижу Кубрика за то, до чего он довёл Дюваль. Я фыркаю, а она с нетерпением говорит: — Правда или нет? — Про кирпич? — Да, разбила или лгу? — Лжёшь, Шетти. Не верю. — Ну почему? — Прости, но, мне кажется, ты бы и муху не убила. — Ты не прав, я могу за себя постоять. Но портить собственность — неизящно, поэтому я просто разрисовала ей лицо помадой. — Она вздыхает. — Вишнёвой, насыщенной… водостойкой. Вот так её в такси и усадили. — А она, значит, стояла и ждала, пока ты нарисуешь? — Нет, она уснула. Мы же были на вечеринке. Теперь уж и не вспомню, на какой, но бедняжка уже пребывала в алкогольном психозе, когда я вышла танцевать. — Так я всё же угадал, и не было кирпича? — Ну да, да, записывай. Шесть-семь. — Шесть… Семь… — Она отрубилась, понимаешь, и я улучила шанс отомстить. — Это нехорошо. — Но она прямо при всех сказала: «Наша tranny двигается как фламинго под амфетамином». Слюр я ещё могу простить, но танцы… Я объективно хорошо двигаюсь. Ты знаешь, она чуть ли не на ходу упала — настолько перебрала, — продолжает Шетти, вдруг приглушая голос, — прямо как один господин в костюме от Hugo недавно. Это мой старый знакомый… У него тоже проблемы, знаешь л… Ай! Я легонько толкаю её туфлю под столом и многозначительно поднимаю брови. Она говорит: — Ещё раз меня так толкнёшь, и я тебе тоже что-нибудь нарисую. — А ты не делай из меня посмешище. Это Джимми был виноват, помнишь? — Это из-за Джимми ты весь туалет заблевал и утром головы поднять не мог? — Ну… — Эти туфли стоят как вся кофейня. Себя и только себя вини в своём пьянстве. — Шетти грозит мне пальцем, задвигая ноги подальше. — Хотя я не имею права ругаться, ты же взрослый человек. Давай дальше играть. — Извини, Патриция. — Я откашливаюсь. — Шесть-семь. — Ещё веду.

***

— Нет, это сто процентов неправда. — То есть не веришь? — Ни капли. — Ладно. В этот раз у меня не так убедительно получилось. — Ну, надо быть совсем тупицей, чтобы в это поверить. Это вытягивает из меня крохотную улыбку. Какая идиотская игра эта «Правда или ложь» — но когда Шетти смеётся, слушая мои бредни, то мне тоже хочется смеяться. Она поверила, что я ездил по Грант-парку на белой лошади, но не поверила в чистую правду про мелирование волос. — Серьёзно? — Серьёзно. — Мне почему-то показалось, что ты слишком суровый для такого. Ну, ты понимаешь… — Да. Но это правда. Я любил зализывать их назад, думал, что мне очень идёт. — Нет, только не зализывать! — Всё думал, пока учился: почему же у меня нет девушки? — Мне даже страшно представить тебя таким. — Её взгляд пробегается по моим волосам. — А теперь ты чернявый и как ёж. — Да, теперь совсем как ёж, — приглаживаю я разметавшуюся чёлку.

***

В какую-то из этих насмешливых секунд глаза мне опять застилает грязной рокфордской водой, и, чтобы не уплывать туда и остаться в кофейне подольше, я поспешно выдаю: — Когда мне было семнадцать лет, меня побили на парковке какие-то парни. — Классика, — выдыхает Шетти. — Правда. — Девять-одиннадцать. — Но за что? — Я не помню. Моя подруга рассказала мне об этом. Похоже, они здорово отбили мне башку. — О, я знаю, как это называется… Вытеснение. — Да, полагаю. — Каково это — услышать от другого человека, что с тобой в детстве случилось нечто такое, о чём ты напрочь забыл? — Это… привносит в будни определённую живость. Но сами по себе защитные механизмы меня не пугают, а вот образы, с которыми воспоминания приходят… Сейчас мне, например, кажется, что мы с тобой не в кофейне, а на речке, на которую я тогда любил ходить, и речка эта будет пострашнее любых хулиганов. — Почему? — Потому что… — Наплюй на неё. — А вдруг упущу что-то важное? Вопрос в том: потеряю или обрету, если вспомню ещё что-нибудь? — И перед тем как Шетти успевает открыть рот, я добавляю: — А впрочем, не стоит об этом много говорить. Будет с тебя того, что ты заработала целый балл.

***

Через полтора часа мы выходим. Шетти, развернувшая меня на сотню вопросов и три чашки холодного кофе, теперь держится совсем весело и не думает отпускать мою руку. От свежего ветра у неё приподнимаются волосы и шевелится воротник пальто, и, с минуту посмотрев на проносящиеся машины, она поворачивается ко мне: — Мистер Джордан. — Да? У меня сильно бьётся сердце. — Холодно стоять так, да? — Немного холодно. — Почему ты в жару бегаешь по Лейквью в свитере, а в сорок градусов стоишь в одном пиджаке? — Потому что я не понимаю, что делаю. Она улыбается и запахивает мне лацканы. — Давай ещё куда-нибудь пойдём или поедем? — Скажи, Патриция, какой сегодня день? — По-моему, понедельник. — Вот именно. — Я бросаю взгляд на часы. — Мы славно провели время, но с понедельника по пятницу я работаю. — Самая тоскливая отмазка, что я слышала, — отмахивается Шетти. — Ложь. — Прости, это правда. Чувствую себя полнейшим идиотом, но я рад, что излил тебе душу и поиграл в твою глупую игру. — Не уходи так скоро. Ты стольким пожертвовал, чтобы меня увидеть, — даже представился мистером Джорданом. — Брось. Весь вечер как в бреду. — Я лезу во внутренний карман, стараясь не смотреть ей в глаза, которыми Шетти так и ест, так и ест меня. — Возьми, пожалуйста. Это лично тебе за хорошую компанию. — Всё ещё не глядя на неё, я зажимаю между пальцев несколько купюр и протягиваю их Патриции. Она берёт деньги, обжигая мне руку прикосновением. — Спасибо. — Не стоит благодарности. Я напомню, что за тот конвертик, который ты отдал Зои, мы можем гулять по городу хоть всю ночь. — А утром ты спросишь: будешь продлевать? — усмехаюсь я. — Вот этого вопроса я не выдержу. — А ты книги забесплатно печатаешь? — Нет, но я бы наши занятия не сравнивал. — Накинуть бы тебе за такси и стирку пиджака. — Хорошо, не злись. — Подержи. — Шетти отдаёт мне ручку-сигарету, которую не выпускала из рук во время всего кофейного свидания, пересчитывает деньги и кладёт их в сумочку. В голову мне забирается вопрос: чем пахнет её пальто? Поместился бы я в один из карманов, если бы очень захотел? — Итак, мой лучший друг, — говорю я, усиленно размышляя над проблемой кармана, — до свидания? — До свидания, мистер Джордан. Ни Шетти, ни я не сдвигаемся с места. — Надеюсь, твоей голове будет лучше после моей глупой игры, — улыбаясь, произносит она. ты и представить себе не можешь Я приподнимаю уголки губ, не найдя, что бы такого умного и достойного ей ответить. — Будь здоров. И не стой на ветру в одном пиджаке. Повернувшись, она уходит. Её каблуки стучат по обеим сторонам улицы и кое-где даже по стенам домов. 

***

какой это район я ничего не понимаю Нет, какой же из меня Спок? Сегодня я вдоволь наболтался и выдал все свои тайны — что общего между мной и молчаливым полуинопланетянином? А вот, скажем, Холден Колфилд — о, как меня в юности радовала схожесть наших фамилий! — который сидит на скамейке в охотничьей шапке и поджидает... спокойно спокойно На меня чуть не наезжает машина, потому что я, задумавшись, схожу на проезжую часть. Узкая улица, узкое лицо у рассерженного, перепугавшегося водителя — но какое широкое, чистое чувство! У меня приятно дрожит грудь и мёрзнут пальцы. Я хочу положить руки в карманы и осознаю, что всё ещё держу в них электронную сигарету. Боже мой, мне надо её вернуть, иначе мисс Зависимость кого-нибудь прикончит. Куда я иду? Я же где-то здесь работаю. Возможность снова услышать от неё какую-то издёвку зажигает во мне детскую радость. Но должен ли я отдать её сейчас? Или лучше сохранить ручку, чтобы наведаться к Шетти завтра, как бы мимоходом? Если я буду шастать к ней каждый вечер, то о налаживании режима можно забыть. Лучше отдать сейчас и попрощаться. У меня немец и священные обязательства перед бедным Крисом, перед Линдой, перед… Келли не выдержит, если в решающую неделю вся беготня ляжет на её плечи, и агент Сенкеля, похоже, не так прост, как кажется, но sweetheart я… Интересно, скажет ли она, что я её специально стащил? С нашего расставания прошло пять минут, и я помню, что Шетти повернула направо и зашла за угол кофейни. Как глупо — неужели она собирается вернуться в апартаменты? Может, ей хотелось отгулять конвертик до конца, чтобы не возвращаться к новому бизнес-консультанту? Я сказал ей: с понедельника по пятницу… До чего же глупо, Патриция, не стоит тебе этого делать. Дождись меня — давай проверим, не забыла ли ты что-то ещё.