Шетти

В спину толкает и туман, и само пространство вокруг. Проносящиеся мимо автомобили превращаются в синие, чёрные, белые полоски, люди, торопясь к станции, толкают друг друга. Завернув за кофейню, я на секунду останавливаюсь — куда дальше? Я же толком не увидел, куда она пошла, я… Иди. Шевелись, шевелись. Хотя бы прямо шагай. … и впрямь шагаю прямо. Боковая улочка, на которую меня заносит, темнее и пустее центральной. Кроме автобуса и чернокожего мужчины, прикорнувшего у рекламного баннера, на ней никого. Со зданий, сжавших улочку в тиски, на меня набрасываются пожарные лестницы, похожие на лапы паука. Шагая, я поднимаю голову, чтобы посмотреть на крышу, с которой эти лапы свисают, и тут же с грохотом натыкаюсь на грёбаный газетный ящик. Как же больно! В ногу впивается острие, но стоять и шипеть некогда: туман всё несёт меня вперёд. Покосившись на туфлю, я иду дальше, а затем и вовсе перехожу на бег. Лёгкая вечерняя пробежка после чашки чая с мятой — почему бы и нет? Это очень полезно. Я бегу, ослабив галстук и воротник рубашки, и меня сразу охватывают два чувства: ощущение безысходности во сне, когда ты несёшься за кем-то и не можешь догнать, как бы ни старался, и клаустрофобическая паника. Исчезает и мужчина, и плетущийся неподалёку автобус — теперь только я и два здания по бокам улочки. Паучьи лапы спускаются и глядят, выжидая часа кинуться, а я бегу, бегу, задыхаясь, и мне отчего-то хочется плакать. Холодно стоять так, да? Встав на перекрёстке, я не знаю, куда себя деть, и в тревоге бросаюсь то влево, то вправо, пока на ум не приходит считалочка из детства: три три шнурок завязал два два и в дверь постучал раз раз… — Ещё раз я узнаю об этом, Томми, и тебе не поздоровится, ты понял? Ещё раз… раз раз и палку забрал Налево! Оттуда и доносится её суровый голос. Ни на секунду не сомневаясь в том, что там ругается именно Шетти, я поворачиваюсь и спешу на него, всё ещё охваченный страхом опоздать. — Сукин сын. Она сказала «Томми»? Томми-Джерри? — Уезжай. Туман, толкающий меня, рассеивается, и картинка становится ясной: Шетти в своём пальто стоит у громоздкого чёрного «ауди», хозяйски оперевшись о его переднюю дверь, а из окна машины выглядывает рука и часть головы. Рукой размахивают из стороны в сторону, яростно в чём-то её убеждая, и ветер доносит до меня приглушённое: «… ты сядешь, и мы нормально поговорим. Я просто хотел убедиться… с тобой ничего не случилось». Я приближаюсь. Нервная рука, грозный тон Шетти и извиняющийся голос Томми — задачка не из лёгких, и голова моя быстро заполняется разными предположениями. Я уже не бегу, а торопливо и твёрдо иду, сжимая в кулаке сигарету, готовый оберегать её ценой своей жизни.  — Если ты думаешь, что я одна из твоих торчков, которых ты подбираешь по всему югу, — произносит она, проговаривая каждое слово, — и что меня тоже можно вот так выслеживать, то ты просто конченый. — Окей, не стоит так о них говорить. — Не возвращайся сегодня домой, Томми. — Пожалуйста, убери руку и просто сядь в машину. — Или что? два два и в дверь постучал С расстояния пары десятков футов я вижу, как Шетти опускает ладонь в сумочку и оставляет её там, что-то сжав. Меня захлёстывает больной азарт, больное волнение. — Пэдди. Томми с усилием приоткрывает дверцу. — Тогда я выйду к тебе. Удар. Шетти со всей силы захлопывает её обратно, заставляя Томми попятиться и упасть обратно на сидение. — Что ты творишь? — недовольно выкрикивает он. Том хватает Патрицию за рукав, но рывок выходит слишком сильный, и Шетти теряет равновесие и со всего маху впечатывается головой в жёсткое ребро крыши. Кузов отзывается глухим звоном. Томми охает, потом всё замирает. — Прости меня, Пэдди, прости ради бо… — Эй, что за херня? — срываюсь я, подходя ближе. — Что у вас тут происходит? Шетти оборачивается, прижимая руку ко лбу, но ей нечего мне сказать — настолько опешившей она выглядит. — Да ёб твою мать, только тебя нам не хватало, — слышу я Томми, который снова распахивает дверцу и ступает на асфальт ботинком невообразимого размера. У него виноватое, бледное как у покойника лицо. — Блядь. Со лба Шетти начинают течь капельки крови, она отнимает от раны руку, с непониманием её рассматривая. Оцепенев, я чувствую, как меня хватают за пиджак и куда-то тянут. Как я покажусь Сенкелю со сломанным носом? — Прекрати! — приказывает Шетти, и о лицо Томми тут же разбивается перцовая струя. Секунда — и его большое тело заваливается назад. Раздаётся шумный, болезненный звук. Руки Томми хватают зеркало заднего вида и с хрустом вырывают его из панели. — Пиздец, мои глаза! Он бросается проклятиями и силится подняться, а я не смею пошевелиться с места, всё ещё ожидая удара. — Пойдём! — Шетти дёргает меня за руку. — Мои чёртовы глаза! — Пойдём! — Пэдди, стой! Прости меня!

***

Я — ведомый, Шетти ведёт. Втащив меня в первый попавшийся переулок, она останавливается и с тревогой оглядывается вокруг. — Боже, — задыхаясь, — подожди, я на тебя не попала? нет нет идём скорее — Откуда ты вышел? — Она едва перебирает губами от страха и бега. — Господи, что я наделала? Бедный Томми! Пойдём обратно, я… — Ты с ума сошла? Посмотри на свой лоб! — Боже, — повторяет Шетти, снова прислоняя ладонь к кровоточащей ране. — Как я его ненавижу! Ты не представляешь, как он по-мудацки поступил, и всё-таки я не должна была распылять эту херню ему в лицо, у меня, у меня как б… — Успокойся, тише, — говорю я, касаясь её запястья. — Успокойся. — У меня как будто что-то перемкнуло в голове, понимаешь? — Если бы не ты, он бы наверняка ударил и меня. — А зачем ты к нам полез? — Она вырывает свою руку и толкает меня в грудь. — Снова выскочил из ниоткуда! Я бы и сама прекрасно справилась, и это из-за тебя он так рассвирепел, о, это была просто последняя капля… — Я просто хотел отдать твою сигарету. — Чего? Она до сих пор у меня, поэтому я осторожно протягиваю электронную ручку Патриции. — Спасибо. — Шетти швыряет сигарету в сумку и, подрагивая, начинает её перебирать. — Знаешь, что он сказал? У него, оказывается, есть особый человек, который следит за мной в апартаментах! Знаешь, для чего он ему? «Чтобы точно знать, что ты в безопасности»… Что переводится как: «Чтобы точно знать, что ты не наглоталась наркоты и не выпала из окна», хотя я, блядь, давно завязала! Следил! Не трогай меня! — Не кричи. У тебя идёт кровь. — Где мой баллончик? — Откуда я знаю? — Уронила! — Успокойся, пожалуйста. — Я иду обратно, я вс… — Нет, я не пущу тебя к нему, парень явно не в себе. — Что ты говоришь? — почти зло произносит она, поднимая глаза. — Это тебе его судить? Ты лучше, мистер Джордан, ты, значит, совершенно нормальный? Уже раскрыв рот, я осекаю себя. Шетти бросает на меня сухой взгляд, достаёт из сумки упаковку огуречных салфеток, а затем дёргает замок: — Молчишь? Ну и правильно. Ты думаешь, что ты герой? — Патриция… — Блядь, и это он-то строит из себя святого пастора, — с плохо скрытой тоской продолжает она. — Забыл, наверное, в каком состоянии я его подобрала. Блядь, и про парней из туалета он знает, и про тебя! Ехал за нами с ёбаного отеля! Ты считаешь, что это нормально, когда за кем-то следят, даже не выходя из машины? — Конечно нет. — Когда люди орут? Когда не доверяют друг другу? — Нет. — Специальный человек. Всё это время. — Из неё вылетает выдох, и Шетти, прижав салфетку ко лбу, поднимает глаза к грязному потолку проулочной арки. — Дай мне секунду, а лучше уйди отсюда совсем. Каждое её слово ошпаривает меня ведром кипятка. Наверное, в эту секунду на свете нет никого, кто находился бы в столь глупом положении. Похожий на потерявшегося на площади ребёнка, я стою перед Шетти и не имею ни малейшего понятия, что мне делать. Уйти? Это было бы кошмарным позором, зато в моём стиле. Остаться? Ты этого не хочешь, дорогая Патриция, но я опять бежал за тобой квартала четыре, позволь мне… — Позволь мне хотя бы отвезти тебя домой, — шепчу я. — Что? — Она словно просыпается и взглядывает на меня другими глазами. — Я бы хотел помочь. Позволь отвезти тебя домой. — Мне нельзя домой, Лукас. Томми вернётся, и что? Смешно получается: я ему сказала, мол, не возвращайся, а на самом деле я сама не вернусь, потому что ебала я выяснять отношения в замкнутом пространстве. Он всё с ума сходит после… Лукас, извини меня, пожалуйста. — Перестань. — Извини меня, я ужасно… Я устала. — Шетти прислоняет руку к носу и снова замолкает. — Как я вернусь? И баллончик потеряла. — Нахер баллончик! Пойдём с… — Господи, мне кажется, я всё ещё слышу, как он кричит. Я вижу, как с выбившейся пряди её кудрявых волос на асфальт капает кровь, и говорю: — Или ты сейчас же пойдёшь со мной, чтобы бедная аптечка наконец кому-нибудь пригодилась, либо я прямо сюда вызову и скорую, и полицию, и спасателей, и бог знает кого ещё. Теперь её очередь прикрыть приготовившийся к ответу рот и удивлённо на меня взглянуть: — Аптечка? — Да, ты знаешь, некоторые водители возят с собой аптечку. Я в их числе. — Какое тебе до меня дело? — Ну есть, есть грёбаное дело, видишь? Моя машина стоит у издательства, ты знаешь, что это неподалёку. Вдруг издалека доносится приглушённый шорох мотора. Мы оба превращаемся в слух, и, конечно, нам кажется, что это едет Томми. Было бы до смерти досадно отдать моего лучшего друга в шершавые руки из «ауди», особенно после того, как я почти уговорил её метущееся сердце, поэтому я сжимаю Шетти пальцы и увлекаю за собой, с опаской косясь на дорогу. Шорох приближается. — Мистер Джордан… — Идём. Ты ещё успеешь вернуться к своему ненаглядному. — Нет, я хотела сказать, пойдём быстрее. Мне страшно. Мне тоже: из темноты на меня смотрит моя сестра. — Где твоё это издательство? Я называю адрес, и она, подумав, указывает путь длинным пальцем. Едва мы входим в глубь квартала, за нашими спинами что-то рявкает и проезжает мимо. Лилиан тоже растворяется в воздухе.

***

Проскользнуть на подземную парковку не составляет нам большого труда. Мой любимый, ненаглядный дядя Роббинс, работающий у нас охранником и как две капли воды похожий на Моргана Фримана, наверняка сейчас молча охреневает, глядя в монитор видеонаблюдения. Если бы я мог только вообразить, что бедняга видит перед собой: мрачноватый тип, сегодня задержавшийся допоздна, в совершенно сбитых от беготни за проститутками туфлях ведёт за руку окровавленную девушку, а та только поводит вокруг удивлёнными глазами. Такие будни выпускающих редакторов. — Красавица, — говорит Шетти, глядя на мой «форд», который, кажется, совсем уснул на пустой стоянке. — Это же твоя? — Да. И это парень. — Понимаю. Я подвожу её к машине, в спешке достаю затерявшийся в брюках ключ и открываю дверцу: — Садись. — Ты сейчас увезёшь меня куда-нибудь, а у меня даже баллончика с собой нет, — шепчет она, с моей помощью усаживаясь на переднее сиденье. — Успокойся. — Я оставляю её дверь приоткрытой, затем оббегаю автомобиль, какое-то время копошусь сзади и сажусь на водительское уже с аптечкой. — Она пыльная, но важнее же то, что внутри, да? Смотри. С ловким и почти победоносным видом достаю упаковку спиртовых салфеток. Шетти морщится: — Будет щипать. — Да, будет. Но сначала надо промыть водой. У меня есть бутылка… — Давай её, я сама справлюсь. — У тебя же грязные руки, Патриция. — А у тебя как будто очень чистые? — Почище твоих, — выдыхаю я. — Ты вся как с поля боя. Шетти оглядывает свои ладони, вцепившиеся в испачканное в крови платье, и отвечает: — Ладно, но протри антисептиком. — Был бы… Сейчас. Спустя полминуты у неё звонит телефон, и я отвлекаюсь от своих бинтов: — Не возьмёшь? — Это сто процентов Том, а я почему-то не в настроении разговаривать. И ты сейчас промажешь. — А… — Я, задумавшись, нажимаю на помпу и выдавливаю на ладони полфлакона антисептика. — Тогда ты могла бы выключить звук. — Отстань от моего телефона. Я тянусь назад за большой пластиковой бутылкой и смачиваю кусок марли. Поднимаю глаза на Шетти — она тоже смотрит на меня, игнорируя дребезжащий мобильник. Я ожидал, что на звонке у такого человека, как она, непременно стоит что-то из Paramore, но салон освещает простой «яблочный» рингтон, спокойный и крайне раздражающий. Я промываю ей лоб, попутно убеждаясь, что рассечение небольшое и Томми больше наделал шуму, чем причинил ей вреда. Не знаю, какой дух учил меня медицине, но каждое движение совершается мною с огромной, почти ласковой осторожностью. Я даже боюсь вздохнуть лишний раз. Шетти почти не шевелится, только наблюдает. И я наблюдаю: наши лица впервые так близко друг к другу. Я вижу её взлохмаченные волосы, от которых пахнет орхидеей, вижу слетевшую с ресниц тушь и напрягшиеся сильные руки, чувствую, как возится шёлковое платье, слышу, как успокаивается её дыхание. Она проводит языком по губам и прикрывает глаза, когда я убираю бутылку и принимаюсь за спиртовые салфетки. — Нормально он тебя дёрнул. — Не рассчитал. — Нихуя себе. — Я олицетворение гнева. — Не лучшее оправдание. — Следи за собой, дорогой. — Не больно? — Не больно, но у тебя рука дрожит. — Это из-за холода. Шетти грустно улыбается. — Большая рана у меня? — Нет. Вот и чёртова кровь перестала идти, — говорю я. Выкидываю обрывки марли и салфетки в бардачок и хлопаю им. — Всё будет в порядке. — А ты марлю не выбросишь? — Потом выброшу. — Почему не сейчас? — Не хочу. — Такая красивая машина, и так в ней не убрано. — Она переводит глаза на дверной карман: смятые банки из-под энергетиков мирно соседствуют с жёлто-красными обёртками из Вендис. — Какой ты грязнуля, мистер Джордан. Я в недоумении смотрю на Шетти: в её глазах светятся почти игривые огоньки. Я спас тебе лоб, а ты подтруниваешь надо мной. — Я грязнуля? — Похоже на то. Когда я тебя во второй раз в жизни увидела, ты весь был, прости меня, в переваренной закуске. А как удивился чистому пиджаку! — Смеешь смеяться надо мной? — Я стараюсь звучать грозно, но сам срываюсь на усмешку. — Разве может шутить человек, которому только что рассекли лоб? — Конечно. — Я не понимаю. — Разве мне плакать? Томми — позорище, но ты помог мне, и я могу перевести дух в твоей красивой машине, грязнуля. — Знаешь что? Не называй меня так. — Я касаюсь её подола. — У тебя самой всё платье в крови. — Не всё, — улыбается она. — Не сердись. — Не буду. Чаю с мятой напился, видишь ли. Улыбка Шетти становится шире. — Точно, чаю с мятой. Спасибо тебе. — Считай это благодарностью за спасение из туалета, Пэдди. — О, «Пэдди»? НУ ВОТ! — Тоже хочешь меня так теперь называть? Нет, я не знаю, почему я это сказал. — Не знаю, не знаю, если ты… — Я принимаю небрежный вид, но чувствую, что волнуюсь. — Не знаю. Просто вырвалось. — Ты можешь, — отвечает она. И двигается ближе. Я ощущаю мальчишеский стыд и раскрываю рот, чтобы поскорее что-нибудь вставить, как вдруг салон снова накрывает рингтон. — Ох, мистер Джордан… Подожди. Это Том, это Том, это снова, снова Томми, — бормочет она, доставая телефон из пальто. — Это Том. Ну что мне дел… — Попробуй сбросить. — Он так и будет названивать. — Попробуй ответить. — Я наклоняю голову. — Ты так считаешь? Ты прав. — Шетти глубоко вздыхает и подносит телефон к уху. Секунду спустя до меня долетает: «Где… У меня… Ты что, совсем с ума сош…», но она и бровью не ведёт, только молча кусает губу. Раскаивающаяся тирада малыша Томми льётся, и льётся, и льётся, и моя спутница белеет у меня на глазах. Жалость мешается с негодованием юного Холдена Колфилда, и безумное чувство окрыляет мне голову. Я протягиваю Шетти руку и шепчу: «Поехали со мной».