Шетти

В спину толкает и туман, и само пространство вокруг. Ползущие мимо автомобили превращаются в синие, бурые, белые полоски; люди, торопясь, толкают друг друга. Завернув за кофейню, я на секунду останавливаюсь — куда дальше? Я же толком не увидел, куда она пошла, я… Иди. Чем ты себе поможешь, если будешь стоять здесь как придурок? Шевелись, шевелись. Хотя бы прямо шагай. …и впрямь шагаю прямо. Боковая улочка, на которую меня заносит, темнее и пустее центральной. Кроме чернокожего мужчины, прикорнувшего у рекламного баннера, и плетущегося автобуса, на ней никого. Со зданий, сжавших улочку в тиски, на меня набрасываются пожарные лестницы. Они похожи на лапы паука. Шагая, я задираю голову, чтобы посмотреть на крышу, с которой эти лапы свисают, и тут же с грохотом натыкаюсь на грёбаный газетный ящик. Как же больно! В ногу впивается тупое острие, но стоять и шипеть некогда — туман всё толкает меня вперёд. Покосившись на туфлю, я иду дальше, а затем и вовсе перехожу на бег. Лёгкая вечерняя пробежка после чашки чая с мятой — почему бы и нет? Это очень полезно. Я бегу, размахивая воротником рубашки, и меня сразу охватывают два ужасных чувства: ощущение безысходности во сне, когда ты несёшься за кем-то и не можешь догнать, как бы ни старался, и страшная клаустрофобическая паника. Исчезает и мужчина, и автобус, — теперь только я и два здания по бокам улочки. Паучьи лапы спускаются и глядят, выжидая часа кинуться, а я бегу, бегу, задыхаясь, и мне отчего-то хочется плакать. Почему я постоянно ношусь за ней? Почему не иду домой? Нужна ли ей моя беготня? Пойдёмте со мной. Встав на перекрёстке, я не знаю, куда себя деть, и в тревоге бросаюсь то влево, то вправо, пока на ум не приходит наивная считалочка из детства: три три шнурок завязал два два и в дверь постучал раз раз… — Ещё раз коснёшься меня, Томас, и тебе не поздоровится, ты понял? Ты понял, дорогой? Ещё раз… раз раз и палку забрал Налево! Оттуда и доносится её суровый, почти взбешенный голос. Ни на секунду не сомневаясь в том, что там ругается именно Шетти, я поворачиваюсь и спешу на него, всё ещё охваченный страхом куда-то опоздать. Кто рассердил тебя? — Идиот. Она сказала «Томас»? Томми-Джерри? — Закрой своё окно и уезжай. Туман, толкающий меня, рассеивается, и картинка становится до боли ясной: Шетти в своём пальто стоит у громоздкого чёрного «ауди» и прижимает ладонь ко лбу, а из окна машины выглядывает рука и часть лохматой головы. Рука дёргается из стороны в сторону, словно в чём-то убеждая бабочку, и ветер доносит до меня приглушённое: «…ты сядешь, и мы поговорим нормально. Ты не в себе. Не моя вина, что так вышло». Я приближаюсь и замечаю, что Шетти прикрывает себе лоб не просто так: в свете тусклого фонаря на её пальцах поблёскивает кровь. Бешено размахивающаяся рука, разбитый лоб, её грозный, но испуганный тон — всё складывается как два плюс два, и в груди у меня начинает шептать ярость. Я уже не бегу, а торопливо и твёрдо иду, сжимая кулаки и со стороны, должно быть, напоминая тощую злую каланчу, которая вот-вот надерёт кому-то задницу. — Если ты думаешь, что можешь распускать руки, — произносит она, проговаривая каждое слово, — то ты конченый, Томми. Ты меня слышишь? — Прелесть, закрой рот. — Даже не думай возвращаться домой сегодня, пока не придёшь в себя. — Сядь в машину, или я помогу тебе. — Попробуй. два два и в дверь постучал С расстояния десяти шагов я вижу, как Шетти опускает руку в сумочку и оставляет её там, что-то сжав. Меня тут же захлёстывает и топит больной азарт, больное волнение и совершенная ненависть. — Радость. Томми приоткрывает дверцу. — Ты слышала, что я тебе сказал? Удар. Шетти отшатывается в сторону, от неожиданности и испуга уставившись на меня, как папуасский мальчишка на белого миссионера. Что я сделал? Из Томми-Джерри вырывается не столько яростный, сколько удивлённый крик. Кажется, я захлопнул дверь перед самым его носом, придавив заодно и ногу. — Что ты творишь? — рявкает он, сорвавшись на фальцет. — Мистер Скофилд! — Грёбаный красавчик, про тебя и же говори… Дверца снова распахивается, чуть не задев Шетти, и на асфальт ступает его невообразимого размера ботинок. Я вижу его красное и шершавое лицо, оцепенев, чувствую, как он хватает меня за пиджак и тянет к себе. В горле встаёт комок. Как я пойду к Сенкелю со сломанным носом? — Прекрати! — восклицает Шетти, и о лицо Томми тут же с треском разбивается перцовая струя. Секунда — и его грузное тело заваливается назад. Раздаётся шумный, болезненный звук; руки Томми хватают зеркало заднего вида и с хрустом вырывают его из панели. — Пиз-дец, мои ГЛАЗА! Он бросается проклятиями и силится подняться, а я не смею пошевелиться с места, всё ещё ожидая удара. — Пойдёмте! — дёргает меня за руку бабочка. — Мои чёртовы глаза! — Пойдёмте! — Зачем ты так сделала!

***

Я — ведомый, Шетти ведёт. Втащив меня в первый попавшийся переулок, она останавливается и с тревогой оглядывается вокруг. — Боже, — задыхаясь, — подождите, я на вас не попала? нет нет идём скорее — Откуда вы вышли? — Она едва перебирает губами от страха и бега. — Господи, что я наделала? Бедный Том! Пойдёмте обратно, я… — Ты с ума сошла? Посмотри на свой лоб! — Боже, — повторяет Шетти, прислоняя ладонь к кровоточащей ране. — Как я ненавижу его за это! Вы не представляете, мистер Скофилд, какой Том мудак последнее время, и всё-таки я не должна была распылять эту дрянь ему в лицо, у меня, у меня как б… — Успокойся, тише, — говорю я, сжимая ей оба запястья. — Успокойся. — У меня как будто что-то перемкнуло в голове, я не хотела портить ему глаза, понимаете? — Если бы не ты, он бы наверняка ударил и меня. — А зачем вы полезли? — Она вырывает свои руки и вдруг толкает меня в грудь. — Шарахаетесь повсюду, как ненормальный! Я бы сама прекрасно справилась, и это из-за вас он меня ударил, впервые в жизни коснулся, можете себе представить? Из-за вас косну… — При чём здесь я? — При том. — Шетти качает головой и, дрожа, перебирает сумку. — Знаете, что он сказал? Он нас с вами видел. Знаете, что сказал? «Прислоняться к клиентам, тереться об них, как текущая кошка — новое требование Грейс? Если нет, это очень меня… очень меня расстроило»… Следил! Не трогайте меня! — Не кричи. У тебя идёт кровь. — Где мой баллончик? — Откуда я знаю? — Уронила! — Успокойся, пожалуйста. — Я иду обратно, я вс… — Нет, я не пущу тебя к нему, у парня явно что-то с головой. — Что вы говорите? — почти зло произносит она, поднимая глаза. — Это вам его судить? Вы лучше, мистер Скофилд, вы, значит, совершенно нормальный? Уже раскрыв рот, я осекаю себя. Шетти бросает на меня сухой взгляд, достаёт из сумочки упаковку салфеток, а затем дёргает замок: — Молчите? Ну и правильно вы молчите. Вы думаете, что вы герой? — Патриция… — Зачем я сюда переехала, если здесь живут одни сумасшедшие? Какого чёрта она отчитывает меня, как мальчишку? — Задевают друг друга, говорят всякую чушь, лишь бы только ляпнуть, — с плохо скрытой тоской продолжает она, — а потом — пожалуйста — носятся как бешеные, выслеживают на машинах! Вы считаете, что это хорошо, когда за кем-то следят, даже не выходя из машины, мистер Скофилд? — Конечно нет. — А когда люди кричат? А когда кого-то хватают среди бела дня? — Нет. — Тогда не говорите, что мне делать, пока сами кричите и хватаете. — Из неё вылетает выдох, и Шетти, прижав салфетку ко лбу, поднимает глаза к грязному потолку проулочной арки. — Дайте мне секунду, а лучше уйдите отсюда совсем. Каждое её слово ошпаривает меня ведром кипятка. Наверное, в эту секунду на свете нет никого, кто находился бы в столь глупом положении; похожий на потерявшегося на площади ребёнка, я стою перед Шетти и не имею ни малейшего понятия, что мне делать. Уйти? Это было бы кошмарным позором, зато в моём стиле. Остаться? Ты этого не хочешь, дорогая Патриция, но я опять бежал за тобой квартала четыре, позволь мне… — Позволь мне хотя бы отвезти тебя домой, — шепчу я. — Что? — Она словно просыпается и взглядывает на меня другими глазами. — Я бы хотел помочь. Позволь отвезти тебя домой. — Мне нельзя домой, мистер Скофилд. Томми вернётся, и что? Смешно получается: я ему сказала, мол, не возвращайся, пока не остынешь, а на самом деле я сама не вернусь, потому что дома он меня просто убьёт. Он всё с ума сходит после… Мистер Скофилд, извините меня, пожалуйста. — Перестань. — Извините меня, я ужасно… Я устала. — Шетти прислоняет руку к носу и снова замолкает. — Как я вернусь? И баллончик потеряла. — Баллончик — ничто! Пойдём с… — Господи, мне кажется, я всё ещё слышу, как он кричит. Я вижу, как с выбившейся пряди её кудрявых волос на асфальт капает кровь, и говорю: — Или ты сейчас же пойдёшь со мной, чтобы бедная аптечка наконец кому-нибудь пригодилась, либо я прямо сюда вызову и скорую, и полицию, и спасателей, и бог знает кого ещё. Теперь её очередь прикрыть приготовившийся к ответу рот и удивлённо на меня взглянуть: — Аптечка? — Да, ты знаешь, некоторые водители возят с собой аптечку. Я в их числе. — Какое вам до меня дело? — Ну есть — есть блядское дело, видишь? Моя машина стоит у издательства, ты знаешь, что это неподалёку. Вдруг издалека доносится приглушённый шорох мотора, и мы оба превращаемся в слух. Конечно, нам кажется, что это едет Томми. Было бы до смерти досадно отдать мою бабочку в шершавые руки из «ауди», особенно после того, как я почти уговорил её бьющееся, метущееся сердце, поэтому я сжимаю ей пальцы и увлекаю за собой, косясь на дорогу. Шорох приближается. — Мистер Скофилд… — И-дём. Ты ещё успеешь вернуться к своему ненаглядному. — Нет, я хотела сказать, пойдёмте быстрее. Мне страшно. Мне тоже: из темноты на меня смотрит белый воротничок. — Где ваше это издательство?.. Я называю адрес, и она, подумав, указывает путь тонким пальцем. Едва мы входим в глубь квартала, за нашими спинами что-то рявкает и проезжает мимо. Воротничок тоже растворяется в воздухе.

***

Проскользнуть на подземную парковку не составляет нам большого труда. Мой любимый, мой ненаглядный дядя Роббинс, работающий у нас охранником и как две капли воды похожий на Моргана Фримана, наверняка сейчас молча охреневает, глядя в монитор видеонаблюдения. Если бы я мог только вообразить, что бедняга видит перед собой, то расхохотался бы: мрачноватый тип, сегодня задержавшийся допоздна, в совершенно сбитых от беготни за проститутками туфлях тащит за руку окровавленную девушку, а та едва поспевает и только поводит вокруг мокрыми глазами. Это будни литературных работников. — Красавица, — говорит Шетти, глядя на мой «форд», который, кажется, совсем уснул на пустой стоянке. — Это же ваша? — Да. И это парень. — Понимаю. Я подвожу её к машине, в спешке достаю затерявшийся в брюках ключ и открываю дверцу. — Садись, садись. — Вы сейчас увезёте меня куда-нибудь, а у меня даже баллончика с собой нет, — шепчет она, с моей помощью усаживаясь на переднее сиденье. — Успокойся. — Я оставляю её дверь приоткрытой, затем оббегаю автомобиль, какое-то время копошусь сзади и сажусь на водительское уже с аптечкой. — Она пыльная, но важнее же то, что внутри, да? Смотри. С ловким и почти победоносным видом достаю синий бутылёк хлоргексидина. Шетти морщится: — Будет щипать. — Нет, этот не щиплет. Но сначала надо промыть водой. У меня есть бутылка… Давно хотел, чтобы в машине была отдельная… — Давайте бутылку, я сама справлюсь. — У тебя же грязные руки. — А у вас как будто очень чистые? — Почище твоих, — выдыхаю я. — Ты вся как будто с поля боя. Шетти оглядывает свои ладони, комкающие испачканную в крови салфетку, и отвечает: — Ладно, но протрите антисептиком. — Был бы… Сейчас. Спустя полминуты у неё звонит телефон, и я отвлекаюсь от бинтов и ваток: — Не возьмёшь? — Это сто процентов Том, а я почему-то не в настроении разговаривать. И вы сейчас прольёте. — А… — Я приподнимаю одну из баночек и, задумавшись, выливаю на ладони полбутылька антисептика. — Тогда ты могла бы выключить звук. — Отстаньте от моего телефона. Я тянусь назад за большой пластиковой бутылкой и смачиваю кусок марли. Поднимаю глаза на Шетти — она тоже смотрит на меня, игнорируя дребезжащий мобильник. Я ожидал, что на звонке у такого человека, как она, непременно стоит что-то из Кэти Перри, но салон освещает простой «яблочный» рингтон, спокойный и крайне раздражающий. Я аккуратно промываю ей лоб, попутно убеждаясь, что рассечение небольшое и Томми больше наделал шуму, чем причинил ей вреда. Не знаю, какой дух учил меня медицине, но каждое движение совершается мною с огромной, почти ласковой осторожностью; я даже боюсь вздохнуть лишний раз. Шетти почти не шевелится, только наблюдает. И я наблюдаю: наши лица впервые так близко друг к другу. Я вижу её взлохмаченные волосы, от которых пахнет орхидеей, вижу слетевшую с ресниц тушь, чувствую, как возится шёлковое платье, слышу, как успокаивается её дыхание. Она проводит языком по губам и прикрывает глаза, когда я убираю бутылку и принимаюсь за хлоргексидин. — Не расскажешь, как так вышло? — Вы не поверите, но случайно. — Конечно. — Да. Он просто дёрнул меня за руку и не рассчитал, и я ударилась об машину. — Здорово, «не рассчитал». — Я олицетворение гнева. — Не лучшее оправдание. — Следите за собой, дорогой. — Не больно? — Не больно, но у вас рука дрожит. — Это из-за холода. Шетти грустно улыбается. — Большая рана у меня? — Нет. Вот и чёртова кровь перестала идти, — говорю я. Выкидываю обрывки марли в бардачок и хлопаю им. — Всё будет в порядке. — А вы марлю с ватой не выбросите? — Потом выброшу. — Почему не сейчас? — Не хочу. — Такая красивая машина, и так в ней не убрано. — Она переводит глаза на дверной карман: смятые банки из-под энергетиков мирно соседствуют с сигаретными пачками. — Какой вы грязнуля, мистер Скофилд. Я в недоумении смотрю на Шетти; в её глазах светятся почти игривые огоньки. Я спас тебе лоб, а ты подтруниваешь надо мной. — Я грязнуля? — Похоже на то. Когда я вас во второй раз в жизни увидела, вы весь были, простите, в переваренной закуске. А как испугались чистого пиджака! — Смеешь смеяться надо мной? — Я стараюсь звучать грозно, но сам срываюсь на усмешку. — Разве может шутить человек, которому только что «случайно» рассекли лоб? — Конечно может. — Я не понимаю. — Разве мне плакать? Том — позорище, но вы же помогли мне, и я могу перевести дух в вашей красивой машине, грязнуля. — Знаешь что? Не называй меня так. — Я касаюсь её подола. — У тебя самой всё платье в крови. — Не всё и не по моей вине, — улыбается она. — Не сердитесь. — Не буду. Чаю с мятой напился, видишь ли. Улыбка Шетти становится шире. — Точно, чаю с мятой. Спасибо вам. — Считай это благодарностью за спасение из туалета, бабочка. — Почему «бабочка»? ПОЧЕМУ! — Ну… Потому что… Потому что я связал твой образ со странной метафорой и муравейниками, пока бежал следом вприпрыжку. — Не знаю, не знаю, ты… — Я принимаю небрежный вид, но чувствую, что волнуюсь. — Не знаю. Просто так. — Допустим. Хотя я всё же человек, — отвечает она. И двигается ближе. Я ощущаю мальчишеский стыд и раскрываю рот, чтобы поскорее что-нибудь вставить, как вдруг салон снова накрывает орущее яблоко. — Ох, мистер Джордан… Подождите. Это Том, это Том, это снова, снова Томми, — бормочет она, доставая телефон из пальто. Она раздражена, но как будто не звонком, а тем, что нас прервали. — Это Том. Ну что мне дел… — Попробуй сбросить. — Он так и будет названивать. — Попробуй ответить. — Я наклоняю голову. — Вы так считаете? Вы правы. — Шетти глубоко вздыхает и подносит телефон к уху. Секунду спустя до меня долетает орущее: «ГДЕ… У МЕНЯ… Ты что, совсем с ума слете…»; она вздрагивает. Тирада волосатого чудовища льётся, и льётся, и льётся, и моя и без того бледная спутница белеет прямо у меня на глазах. Жалость мешается с той смутной «вертеровской» страстью, и безумное чувство окрыляет мне голову. Я протягиваю к Шетти твёрдую руку и шепчу: «Поехали со мной».