Шетти

Её глаза вопросительно мутнеют. Может быть, это слёзы. — Что?.. — спрашивает она одними губами. — Поехали со мной, — повторяю я. Шетти молчит и хмурится, не отрывая злющей трубки от уха. Я впиваюсь в неё взглядом, а навязчивая мысль отстукивает степ в голове: ты чего хочешь лу? чего ты хочешь? чего чего чего хочешь чтобы Томми или Джерри или кто нибудь ещё поджидал тебя у издательства вечером, а потом заколотил кулаками до полусмерти? из-за твоей маленькой ненаглядной? не смеши себя отпусти бедняжку с богом ты ей помог? помог а дальше не твоё дело пускай хоть переубивают друг друга поезжай домой — Шетти. — Я накрываю её запястье, не осознавая себя. — Брось. Ты вся бледная. — Тише, — бросает она; я опять ошибся: глаза у неё сухие, и сереют в них не слёзы, а досада и безграничное, вселенское терпение. — Томми, перестань кричать, дорогой. Томми. Да, я слышу тебя. Она белая как снег, а я пунцовый, весь пунцовый. — Мне жаль, что я выпшикала ту гадость в тебя. Да, мне жаль… Да! Том! Не кричи! — срывается, и голос у неё почти злой. — Прекрати. Нет. Ты бешеный. К чему ты всё это сказал? Любит ли она его? — Я работаю. Да, я работаю, тихо, а ты ведёшь себя как конченый. Что? Почему ты решил, что не любит? — Можешь заявиться к Грейс, погляди, что она тебе ска… А Грейс сегодня нет, кстати, только Зои, а она тебя на дух не переносит, так что иди домой, слышишь? Я знаю, что я сказала. Я не вернусь домой, пока ты мне снова не позвонишь и не скажешь что-нибудь спокойное, а не как сейчас, как будто я глухонемая. Ты думаешь, если ты будешь кричать, то убедишь меня в чём-то? Я не знаю, где я буду. Нет. Клади трубку и успокаивайся. Клади… Да, с ним, и он попытался помочь мне, а ты, Томми, медведь, сущий медведь. Разве стоило распускать руки? Стоило? Я слышу, как в телефон ей лопочется не то «Падди», не то «Пэтти»; лопочется как будто тише, даже испуганнее. Шетти вставляет ещё пару суровых слов, и его ругань обрывается. А потом Томми-Джерри начинает плакать, и я, не веря собственным ушам, даже наклоняюсь поближе. Плачет. Это стыдно слышать нам обоим, но моя бабочка совершенно спокойна. К её лицу возвращается прежний цвет, само выражение осеняет светлая властная строгость, и меня отчего-то передёргивает. Томми плачет так, как плачет человек, потерявший голову от ссоры и сорвавшийся на истерику, не в силах больше никого перекрикивать. Из трубки раздаётся отрывистый, почти лающий плач. — Я слышу. Это хорошо. Это хорошо. Спокойно, Том. Что за кошмарная ночь. Мистер Контратенор выше меня на целую голову, а я далеко не коротышка. Он шире, плотнее, мясистее меня раза в четыре, волосатее — во все шесть, он бы мог разорвать меня на части, если бы только захотел, и вот — он ревёт Шетти в телефон, бормоча что-то пустое и ещё сердитое. Я со стыдом кривлю губы. Пока ты рыдаешь, требуя её внимания, дорогой, я занимался делом и спас твоей любимой голову, хотя с удовольствием порыдал бы тоже. У меня, быть может, и причин гораздо больше. Я помог ей — не ты — я помог, но возится и говорит она с тобой. Это ужасно. Она бы давно ехала со мной на север, но… — Прощаю. Я знаю, что «ты бы никогда», я знаю, первый раз, первый раз. Это не отменяет того, что ты кретин, однако, да? Конечно, не отменяет. Надеюсь, тебе жаль. Сцена, в которую я помещён волею случая, кажется до смерти нелепой и словно вырезанной из плохой комедии, но куда ещё мог привести такой абсурдный вечер? Только на подземную парковку — послушать, как плачет одинокий верзила, от которого убежала его транследи в платье. Кто бы мог подумать, что Шетти играет главенствующую роль в этой вздорной, выдуманной паре? — Порядок, Томми? Верно ты говоришь, это ты виноват. Хорошо… Тише. Её грудь высоко поднимается и опускается. Мне приходит в голову, что таким же тоном она говорила со мной в тот день, когда я бросил Эшли у ателье. Специальный тон для бесед с самыми позорными мужчинами во всей Америке. — Как у тебя глаза? Мне тоже очень больно. Я всматриваюсь получше; она слушает своего великана, и у неё взгляд человека, которому есть что терять. Взгляд кого-то, кто действительно сожалеет, но внутренне давно успел смириться. Так на больного отца смотрят дети, стоящие у его постели. Так на мать-одиночку смотрит голубой редактор, в которого она влюблена. почему ты в простыне Да, теперь я припоминаю, конечно; я в точности знаю, каково это, дорогая Патриция, — нечто такое, что до последнего крепило ваши ни на что не похожие отношения, с треском сорвалось в пропасть едва малыш Томми приложил тебя к острой двери а потом исчезло вовсе да да да? — Я отключаюсь, хорошо? А что у вас было до того, как всё кончилось сегодня? Вот у нас с Эшли… — …было действительно ужасно. Надеюсь, ты сделаешь выводы и больше… …не позвонит мне, пожалуй, не заявится в гости с несчастным лицом. Она увидела, как первый (и единственный) претендент на её сердце и её сына убежал… — …в безопасное место, и нет, у Зои всё-таки не ищи, не то всех распугаешь. Место безопасное, потому там нет тебя, Томас. Мне… …что-то, однако, подсказывает, что она расстроена, но сдаваться не намерена. А твой громила, похожий на обезьянку, как думаешь, он сразу сдастся? Что держало вас вместе? Дело ведь не в разбитой голове — что-то копилось и раньше, да? Пожалуйста, дорогая, пусть будет «да». А какого чёрта он знает про Грейс и про твоих подруг, сдающих себя в наём? Что это за любовь такая? Он спрашивает: «Куда так красиво оделась, Патриция?» А ты в ответ: «Да я же шлюхой работаю, вот и собираюсь… — …с тобой нянчиться. В жизни есть вещи гораздо приятнее, чем возиться с мужчиной, который распускает руки. Если ты ещё раз меня ударишь, я напишу заявление в полицию. Подумаешь об этом? Она отключается, не дожидаясь ответа, а я в шаге от того, чтобы броситься или на неё, или из машины. Нет, это не шлюха, не эскортница, не существо, которое продаёт себя за зелёные бумажки, нет, разве вообще можно вообразить себе, что Шетти — проститутка, когда она так говорит с Томми-Джерри? Она почти не повысила голос. Многие ли «нормальные» женщины имеют смелость и силу столь ненавязчиво намекнуть своему мужчине, что он похож скорее на задницу, чем на человека? Моя мать так не умела, не умела и Эшли, а Патриция способна увещевать своё возлюбленное животное до слёз, и им есть, кажется, чему у неё поучиться. Максимум, что могла сделать мамочка, — это поглядеть на отца и отойти в другую комнату, сложив руки на груди. Жаль, что ему было насрать, ведь она всегда возвращалась и первая шла на мировую. Шетти бы не вернулась (наверное), Шетти бы вылила на обидчика чашку вчерашнего чая, хлопнула дверью, а потом очень спокойно отчитала по телефону. Хотя может быть, Томми плачет оттого, что он крайне чувствительный парень и дорожит ею так, как ни отец, ни Оскар не дорожили своими супругами. Кожанка ведь сказала: «От поклонников отбоя нет». Не знаю! Не хочу знать. — Пластырь, — шепчу я, когда в молчании проходит целая минута. Шетти поворачивается ко мне. — Пластырь забыли. — Пластырь?.. — Да, если не заклеить, то потом будет шрам. Мы опять молчим, и Шетти смотрит на меня как на идиота. — Ну давайте. — Секунду. У меня почему-то в трепете бьются пальцы, пока я вскрываю упаковку и накладываю кусочек пластыря на её разбитый лоб. После слёз и неприятной беседы по телефону в салоне мерно качается тишина. Ладони скользят, влажные от пота. — Простите, что мы устроили здесь сцену, — говорит она, прижимая пластырь покрепче. Я вытираю руки о штаны. — Точнее — Томми, не мы. Обычно говорят, что яд в отношениях — это девушки, но не всегда и не со всеми, правда? — Шетти пытается улыбнуться, но у неё не выходит. — У нас всё наоборот. — Мне жаль, что я тому причиной. — Немного вы, немного он. Вы знаете, до сегодняшнего он правда ни разу не поднимал на меня руку. Она опускает глаза на бардачок и на пару мгновений уплывает прочь, видимо, заново прокручивая всё сказанное малышу Томми. Огонёк в её глазах успокаивается. Пальцы и щёки всё ещё белые, но дышит она гораздо ровнее. — Мне кажется, он переживёт. — Конечно. — Ну вот, — отвечает Шетти, опуская ладони на бёдра. — Тогда поехали. — Куда? — К вам, вы же сами предложили? — Я думал, ты вернёшься в бо… В апартаменты? — Посмотрите на этот пластырь — кому я понравлюсь в таком виде? Мне. — Видите, и платье грязное… Хорошее платье! Вы, мистер Скофилд, сказали, что это «благодарность за спасение из туалета», так закончите начатое. Я постирала вам пиджак, а вы мне постираете платье, договорились? — Договорились, — повторяю я после некоторого молчания, и добавляю: — Кольцевая композиция, получается. — Кольцевая? Скорее зеркальная. — О кольцев… А ты знаешь, что это такое? — Я тоже люблю почитать. — Пауза. — Когда книга кончается тем же, чем начиналась, говорят, что у неё… Окольцованная концовочка, да? — Точно. — Я в странном смятении смотрю на неё. — Что-то вроде круга. — Ну вот, а разве у нас с вами уже конец? Мы же сейчас поедем к вам. — Поедем, — эхом отзываюсь я. — Значит, это зеркальная композиция: пиджак — платье. Кто из нас редактор в издательстве? Если у книги «зеркалочка», то… — Если «зеркалочка», — перебиваю я, желая исправиться, — тогда события и люди похожи и отражают друг друга, но совсем по-разному. Ты зелёный, смотришь в зеркало — там такой же ты, только красный. Понимаешь? Конечно. Ты права, пожалуй. Конечно, зеркальная композиция. Конечно. замолчи Шетти, пронзительно взглянув, снова забирается мне в душу, и я каждой своей частью чувствую, как она обдумывает и взвешивает мою дурацкую метафору. Нарочно ли я сказал такую глупость? Конечно, нарочно. Через секунду она вылезает на поверхность и кивает, подавая знак, — мол, всё понятно, мистер Выскочка, а теперь поехали, пока я не передумала. Я запускаю руку в волосы и завожу машину. Разве у нас с вами уже конец?

***

Мы едем на север в полном молчании, и, остановившись у сотого за десять минут светофора, я наконец позволяю себе посмотреть в её сторону. Опасности нет — она сидит, повернувшись к окну и преспокойно сложив руки на бёдрах, и я вдруг ловлю судьбу на том, что все наши встречи — просто чёртова череда случайностей. Случайно «спутал» Шетти с хорошенькой девушкой, случайно спас в туалете, случайно получил по яйцам вместо злодея-насильника, случайно встретил её у ателье (действительно чудо!), случайно занавеску в борделе у Патриции отбила рассерженная мамаша, вооруженная сумкой. Отбила, словно чтобы та досталась мне. Всё случайно! Я отсчитываю удары забившегося сердца; кем бы ты ни был, творец случайностей, не вздумай останавливаться. Включаю радио. В машине тепло, и пояс на бордовом пальто Шетти развязан, а само оно распахнуто, открывая вид на красивейшее, пусть и несколько уставшее платье цвета бургундского вина. Оно выше колена и обрамлено светлыми манжетами и таким же воротником. Мне приходит в голову, что Шетти в нём отдалённо походит на развратную старшеклассницу, и я вскидываю брови, продолжая рассматривать её. — А эта песня… Что такое? — Повернувшись, она замечает, что мои глаза гуляют по ней вдоль и поперёк. — Вам не кажется, что мы долго стоим? — На Гранд-авеню всегда вечность приходится стоять. — Ну, на то она и «Гранд». В тысячный раз я чувствую себя мальчишкой и всё-таки не могу удержаться, чтобы не сказать: — Интересное платье. — Вам нравится? — Да, мне нравится. Но оно смахивает на школьную форму. — Если бы в моё время у меня была такая форма, я бы, может, окончила старшие классы круглой отличницей, — улыбаясь, отвечает она. — Но вы правы, оно похоже. — Я не хотел обидеть, если что. — Ну что вы? Это специально. Мистер Каннингем, которого сегодня так немилосердно уволокли, любит, когда я переодеваюсь в эти платья и играю с ним в сурового учителя и школьницу. Она произносит эту дрянь так просто и непринуждённо, как будто говорит о картофельном салате. Я сжимаю руль до белых костяшек и уставляюсь на зад «шевроле» впереди, потеряв всякое желание беседовать дальше, но картинки в голове появляются одна за другой, не спрашивая моего разрешения: вот Шетти выходит к седой занавеске, сжимая в руках учебник, и спрашивает, как ей исправить оценки за семестр, а занавеска по фамилии Каннингем отвечает, что простой пересдачей тут, пожалуй, не обойтись, и тянет к ней жилистые руки, чтобы расстегнуть ей молнию на… — Боже мой, вы только посмотрите на себя, — смеётся Шетти. — Вы видите своё лицо в зеркале? Посмотрите, какой вы ханжа. — Я не х… — Наш светофор закончился. — Я не ханжа! — Самый настоящий. Даже покраснели. Мы снова трогаемся в путь; у меня высохло горло. — Почему ты смеёшься? Ты считаешь, что это смешно, Шетти? — Смешно то, как вы реагируете. О чём вы подумали? О какой гадости вы подумали? Каннингем приходит посмотреть на то, как я танцую в этом платье, и ничего больше. Ему по душе образ скромной и девственной старшеклассницы, которая танцует под что-нибудь из нулевых, поэтому он приходит, садится, мы включаем музыку, и… — Ну хватит! Куда же он вёл тебя тогда? — Поужинать. Я действительно ему нравлюсь, но так вышло, что вместо ужина я пила с вами кофе. — Ладно, я понял. Понял. Она улыбается, не отрывая от меня насмешливых глаз, а мне стыдно, мне так стыдно. — Такой фетиш — на школьниц. Вы видели его жену — разве с такими габаритами ей до танцев? Это хорошая шутка, но хохотать мне не хочется. Я ей, значит, «бабочка», а она — «ханжа», «брюзга». Я ношусь повсюду, играю в спасателя, обнаруживаю в себе задатки хирурга, а она ведёт себя так, будто и лоб в порядке, и танцевать в школьном платье за деньги — нормально, и всё вокруг — просто одна большая шутка, которую я слишком всерьёз воспринимаю. — С вами всё ясно, мистер Скофилд. Нет, это с тобой всё ясно. Для кого ты притворяешься? — Должно быть, и прийти к нам за мной было для вас настоящей пыткой, — продолжает она. — Ты, конечно, издеваешься, но так и было. — И всё же пришли. — Я подумал, что мне некуда деваться. — Некуда деваться? — Она выдерживает минуту, а потом роняет: — Я не выходила у вас из головы. Правда или ложь? — Не отвлекай меня, ты видишь, какое тут движение. — Нет, вы скажите. — Да, не выходила. — А я знала. Только посмотрите на себя, какой вы… — говорит она, совсем ко мне поворачиваясь. — Странный. Я тоже о вас много думала. Я думала о ваших глазах, которые, простите, никогда в жизни так ярко не горели, как в том туалете. А потом у меня дома, а потом у Марго… А потом — когда Каннингема увели вместе с супругой, да? Только не говорите, что нет. Почему вы возвращаетесь? Если я… …если я могу вам помочь — хотя бы посиделками… В ногу мне стреляет острая боль, и я, заслушавшись, чуть не дёргаю руль в сторону. — Осторожнее! — Прости. Я не ожидал, что у меня вибрация на максимуме. — На телефоне? — Да, он у меня… Секунду. — Предпочтёте убиться в аварии, лишь бы не отвечать мне? — Нет, у меня там… — В нетерпении я останавливаю машину на очередном чёртовом светофоре длиною в минуту и достаю мобильник из кармана брюк. — Щелчок такой, что будь здоров. Извини, я… я убегаю от ответа я убегаю от ответа я мальчишка я мальчишка а она права так так права что глаза у меня и впрямь горят как задница у джимми когда ему кто то отказывает как ты права но я не могу и не буду говорить на эту тему Я включаю его, не поднимая глаз на Шетти; таблички уведомлений выстраиваются рядком, как солдаты. Последнее — сообщение от Эшли, и с моих губ слетает тихое ругательство, которое, конечно, долетает до бабочки, несмотря на радио. Лу. Пожалуйста, приезжай к нам, когда сможешь, или просто позвони мне. Я больше не сержусь на тебя, и мне всё равно, с кем ты сейчас, но мне очень тяжело. Я жалкая, но не чокнутая. Брось всё и навести нас с Фрэнки хотя бы ещё один раз. Перезвони. Видела бы ты меня, Эш! Видела бы ты, с кем я, тебе бы не было всё равно! Шетти касается моего рукава: — Всё хорошо? — Да, конечно. — Я спешу запихнуть телефон подальше. Что мне отвечать на такие сообщения? — Что-то не так на литературной работе? — Да. Всё нормально. Нам, кстати, совсем ничего осталось. — Вы что, где-то тут живёте? — Ну да. — Ну просто боже мой!