Шетти

Её глаза вопросительно мутнеют. Может быть, это слёзы. — Что? — спрашивает она одними губами. — Поехали со мной, — говорю я. Шетти молчит, не отнимая трубки от уха. Я впиваюсь в неё взглядом, а навязчивая мысль отстукивает степ в голове: ты чего хочешь лу? чего ты хочешь? чего чего чего хочешь чтобы Томми или Джерри или кто нибудь ещё поджидал тебя у издательства вечером а потом заколотил кулаками до полусмерти? из-за Пэдди? твоей маленькой ненаглядной? не смеши себя отпусти бедняжку с богом ты ей помог? помог а дальше не твоё дело пускай хоть переубивают друг друга поезжай домой — Шетти. — Я накрываю её запястье, не осознавая себя. — Брось. Ты вся бледная. — Тише, — бросает она. Я опять ошибся: глаза у неё сухие, и тускнеют в них не слёзы, а досада и безграничное, вселенское терпение. — Томми, перестань кричать, дорогой. Томми. Да, я слышу тебя. Она белая как снег, а я пунцовый, весь пунцовый. — Мне жаль, что я пшикнула на тебя баллончиком. Да, мне жаль… Да! Том! Не кричи! — срывается, и голос у неё злой. — Прекрати. Нет. Придурок. А что мне надо было делать? Любит ли она его? — Я работаю. Да, я работаю и думала, что мы договорились, а ты устраиваешь из этого какую-то погоню. Что? Почему ты решил, что не любит? — Отпусти своего ёбаного помощника… Я обязательно узнаю, кто это, даже не сомневайся, а пока иди домой, слышишь? Я знаю, что я сказала. Я не вернусь домой, пока ты мне снова не позвонишь и не скажешь что-нибудь нормальное, а не как сейчас, как будто я глухонемая. Ты думаешь, если ты будешь кричать, то убедишь меня в чём-то? Я не знаю, где я буду. Нет. Клади трубку и успокаивайся. Клади… Какая тебе разница? Какого хрена ты распускаешь руки? Я слышу, как он снова называет её «Пэдди», лепечет тихо, даже испуганно. Шетти вставляет ещё пару суровых слов, и его ругань обрывается. А потом Томми-Джерри начинает плакать, и я, не веря собственным ушам, даже наклоняюсь поближе. Плачет. Это стыдно слышать нам обоим, но Шетти спокойна. К её лицу возвращается прежний цвет, само выражение осеняет светлая властная строгость, и меня отчего-то передёргивает. Томми плачет так, как плачет человек, потерявший голову от ссоры и сорвавшийся на истерику, не в силах больше никого перекрикивать. Из трубки раздаётся страдание. — Я слышу. Это хорошо. Это хорошо. Спокойно, Том. Что за кошмарная ночь. Мистер Мультики выше меня на целую голову, а я далеко не коротышка. Он шире, плотнее, мускулистее меня раза в четыре, агрессивнее — во все шесть, он бы мог разорвать меня на части, если бы только захотел, и вот — он плачет Шетти в телефон, бормоча что-то пустое и ещё сердитое. Я кривлю губы. Пока ты рыдаешь, требуя её внимания, дорогой, я занимался делом и спас твоей любимой голову, хотя с удовольствием порыдал бы тоже. У меня, быть может, и причин гораздо больше. Я помог ей — не ты — я помог, но говорит она с тобой. Она бы давно ехала со мной на север, но… — Прощаю. Я знаю, что ты бы никогда этого не сделал, я знаю, первый раз, первый раз. Это не отменяет того, что ты кретин, однако, да? Конечно, не отменяет. Лучше скажи, как долго вся эта херня продолжается? Сцена, в которую я помещён волею случая, кажется до смерти нелепой и вырезанной из плохой комедии, но куда ещё мог привести такой вечер? Только на подземную парковку — послушать, как плачет большой чикагский музыкант, от которого убежала любимая. Кто бы мог подумать, что Шетти играет главную роль в этой вздорной, выдуманной паре? — Верно ты говоришь, это не про доверие и уж точно не про любовь. Хорошо… Тише. Её грудь высоко поднимается и опускается. Мне приходит в голову, что похожим тоном она говорила со мной в тот день, когда я бросил Эшли у ателье. Специальный тон для бесед с самыми позорными мужчинами во всей Америке. — Как твои глаза? Нет, рана несерьёзная. Я всматриваюсь: она слушает своего великана, и у неё взгляд человека, которому есть что терять. Взгляд кого-то, кто действительно сожалеет, но успел смириться. Так на умирающего сердечника смотрят дети, стоящие у его постели. Так на мать-одиночку смотрит редактор, в которого она влюблена. чего в одеяле Да, теперь я припоминаю, конечно. Я в точности знаю, каково это, дорогая Патриция, — нечто, что до последнего крепило ваши ни на что не похожие отношения, с треском разбилось об пол едва малыш Томми приложил тебя к острой двери а потом исчезло вовсе да да да? — Я отключаюсь, хорошо? А что у вас было до того, как всё кончилось сегодня? Вот у нас с Эшли… — … было охренеть как страшно. Надеюсь, ты сделаешь выводы и больше… … не позвонит мне, пожалуй, не заявится в гости. Она увидела, как первый (и единственный) претендент на её сердце и её сына убежал… — … в безопасное место, и нет, у Зои не ищи, не то всех распугаешь. Место безопасное, потому там нет тебя, Томас. Мне… … что-то, однако, подсказывает, что она расстроена, но сдаваться не намерена. А твоя рок-звезда, как думаешь, он сразу сдастся? Что держало вас вместе? Дело ведь не в разбитой голове — что-то копилось и раньше, да? А почему он знает про Зои и апарт-отель? Что это за отношения? Он, значит, спрашивает: «Куда так красиво оделась, Патриция?», а ты в ответ: «Да я же шлюхой работаю, вот и собираюсь… — … с тобой нянчиться. В жизни есть вещи гораздо приятнее, чем возиться с мужчиной, который настолько в себе не уверен, что нанимает какого-то дебила-информатора. А если ты ещё раз меня ударишь, то я вызову полицию, и вся твоя коммуна беспризорников останется без присмотра. Подумаешь об этом? Она отключается, а я в шаге от того, чтобы броситься или на неё, или из машины. Нет, вряд ли передо мной существо, которое продаёт себя за зелёные бумажки, нет, разве вообще можно вообразить себе, что Шетти — проститутка, когда она так говорит с Томми-Джерри? Она почти не повысила голос. Многие ли добропорядочные женщины имеют смелость и силу так ненавязчиво намекнуть своему мужчине, что он похож скорее на медведя, чем на человека? Моя мать так не умела, не умела и Эшли, а Патриция способна увещевать своё возлюбленное животное до слёз, и им есть, кажется, чему у неё поучиться. Максимум, на что была способна моя мамочка, — это поглядеть на отца и отойти в другую комнату, сложив руки на груди. Жаль, что ему было насрать, ведь она всегда первая шла на мировую. Шетти бы не вернулась (наверное), Шетти бы хлопнула дверью, а потом прислала бумаги о разводе. Хотя, может быть, Томми плачет оттого, что он крайне чувствительный парень и дорожит ею так, как ни отец, ни муж Эшли не дорожили своими супругами. Зои ведь сказала… Не знаю! Не хочу знать. — Пластырь, — шепчу я, когда в молчании проходит целая минута. Шетти поворачивается ко мне. — Пластырь забыли. — Пластырь? — Да, если не заклеить, то потом будет шрам. Мы опять молчим. Она говорит: — Ну давай. — Секунду. У меня почему-то дрожат пальцы, пока я вскрываю упаковку и накладываю кусочек пластыря ей на лоб. После слёз и неприятной беседы по телефону в салоне мерно качается тишина. Ладони скользят, влажные от пота. — Прости, что мы устроили здесь сцену, — говорит она. Я вытираю руки о штаны. Я хочу её поцеловать. — Точнее — Томми, не мы. Обычно говорят, что яд в отношениях — девушки, но не всегда и не со всеми, правда? — Шетти пытается улыбнуться, но у неё не выходит. — У нас-то всё поровну. — Мне жаль, что я тому причиной. — О, только немного. Ты знаешь, до сегодняшнего он никогда себе такого не позволял. Она опускает глаза на приборную панель и на несколько мгновений уплывает прочь, видимо, заново прокручивая всё сказанное малышу Томми. Огонёк в её глазах успокаивается. Пальцы и щёки до сих пор белые, но дышит она гораздо ровнее. — Мы, конечно, об этом ещё поговорим. — Конечно. — Ну вот, — отвечает Шетти. — Тогда поехали. — Куда? — К тебе. Ты же сам предложил? — Я думал, ты хочешь вернуться в отель. — Посмотри на этот пластырь — что мне там делать в таком виде? И платье в крови… Хорошее платье! Ты, Лукас, сказал, что это «благодарность за спасение из туалета», так закончи начатое. Я постирала тебе пиджак, а ты мне постираешь платье, договорились? — Договорились, — повторяю я после небольшой паузы, и добавляю: — Кольцевая композиция, получается. — Кольцевая? Скорее зеркальная. — О кольц... А ты знаешь, что это такое? — Я даже знаю, что такое метафора и ненадёжный рассказчик, sweetheart. — Она усмехается. — Когда книга кончается тем же, чем начиналась, говорят, что она… закольцована, да? — Точно. — Я в странном смятении смотрю на неё. — Что-то вроде круга. — Ну вот, а разве у нас с тобой уже конец? Мы же сейчас поедем к тебе на Голд-Кост, или куда там. — Поедем, — эхом отзываюсь я. — Значит, это зеркальная композиция: пиджак — платье. Кто из нас редактор в издательстве? Это когда тебе возвращают… — Да, когда возвращают то, что ты сделал в начале, только иначе, — перебиваю я, желая исправиться, — и тогда события и люди похожи и отражают друг друга, но по-разному. Ты зелёный, смотришь в зеркало — там такой же ты, только красный. Понимаешь? Конечно. Ты права, пожалуй. Конечно, зеркальная композиция. Конечно. замолчи Шетти, пронзительно взглянув, забирается мне в душу, и я каждой своей частью ощущаю, как она обдумывает и взвешивает эту дурацкую кучу из слов. Через секунду она вылезает на поверхность и кивает, подавая знак, — мол, всё понятно, мистер Выскочка, а теперь поехали, пока я не передумала. Я завожу машину. Разве у нас с тобой уже конец?

***

Мы едем на север в полном молчании, и, остановившись у сотого за десять минут светофора, я наконец позволяю себе посмотреть в её сторону. Опасности нет — она сидит, повернувшись к окну и немного ссутулившись. Ладони покоятся на коленях. Спускаясь от них к её тонким колготкам, к спрятанным под ними жилистым икрам и лодыжкам, я внезапно ловлю судьбу на том, что все наши встречи — это просто чёртова череда случайностей. Случайно «спутал» Шетти с хорошенькой девушкой, случайно спас в туалете, случайно встретил её у ателье, случайно статный мужчина в отеле удовольствовался только одной встречей и не стал забирать Пэдди домой. Всё случайно! Я отсчитываю удары забившегося сердца: это ты, Лилиан? Включаю радио. В машине тепло, и пояс на бордовом пальто Шетти развязан, а само оно распахнуто, открывая вид на красивейшее, пусть и немного уставшее платье цвета бургундского вина. Оно выше колена и обрамлено светлыми манжетами и таким же воротником. Мне приходит в голову, что Шетти в нём отдалённо походит на развратную старшеклассницу, и я вскидываю брови, продолжая рассматривать её. — А ведь эта группа… — Повернувшись, она замечает, что мои глаза гуляют по ней вдоль и поперёк. — Тебе не кажется, что мы долго стоим? — На Гранд-авеню всегда вечность приходится стоять. — Мы уже и реку проехали? Я не заметила. В тысячный раз я чувствую себя мальчишкой и всё-таки не могу удержаться, чтобы не сказать: — Интересное платье. — Тебе нравится? — Да, мне нравится. Но оно смахивает на школьную форму. — Если бы в моё время у меня была такая форма, я бы, может, окончила старшие классы круглой отличницей, — улыбаясь, отвечает она. — Но ты прав, оно похоже. — Я не хотел обидеть, если что. — Ну что ты? Это специально. Мистер Прескотт, с которым я была до тебя, любит, когда я переодеваюсь в эти платья и играю с ним в строгого учителя и школьницу. Она произносит это так просто, словно говорит о картофельном салате. Я сжимаю руль до белых костяшек и уставляюсь на зад «шевроле» впереди, потеряв всякое желание беседовать дальше, но картинки в голове появляются одна за другой, не спрашивая моего разрешения: вот Шетти выходит к суровому бизнес-консультанту, сжимая в руках учебник, и спрашивает, как ей исправить оценки за семестр, а консультант по фамилии Прескотт отвечает, что простой пересдачей тут, пожалуй, не обойтись, и расстёгивает ей молнию на… — Боже мой, ты только посмотри на себя, — смеётся Шетти. — Видишь своё лицо в зеркале? Посмотри, какой ты ханжа. — Я не х… — Поезжай, светофор кончился. — Я не ханжа! — Самый настоящий. Даже покраснел. Мы снова трогаемся в путь. У меня высохло горло. — Почему ты смеёшься? Ты считаешь, что это смешно, Шетти? — Смешно то, как ты реагируешь. А ты думал, мы там железную дорогу собирали? Хотя Прескотт просто приходит посмотреть на то, как я танцую в этом платье, больше ничего. Ему по душе образ скромной и девственной старшеклассницы, которая танцует под что-нибудь из нулевых, поэтому он приходит, садится, мы включаем музыку, и… — Ну хватит! А у лифта ты всегда его целуешь? — Конечно. Провожаю папочку домой. — Ладно, я понял. Понял. Она улыбается, не отрывая от меня насмешливых глаз, а мне хочется выкатиться из машины на трассу. — Такой фетиш — на школьниц. Он показывал фотографии своей жены, вот уж кому совсем не до танцев. Это хорошая шутка, но хохотать мне не хочется. Я ей, значит, «мой лучший друг», а она — «ханжа», «грязнуля». Я ношусь повсюду, играю в спасателя, обнаруживаю в себе задатки хирурга, а она ведёт себя так, будто и лоб в порядке, и танцевать в школьном платье за деньги — нормально, и всё вокруг — просто одна большая шутка, которую я слишком всерьёз воспринимаю. — С тобой всё ясно, мистер Джордан. Нет, это с тобой всё ясно. Для кого ты притворяешься? — Должно быть, и прийти к нам за мной было для тебя настоящей пыткой, — продолжает она. — Ты, конечно, издеваешься, но так и было. — И всё же пришёл. — Не с кем было поговорить. — Прям настолько? — Она выдерживает минуту, а потом роняет: — Я не выходила у тебя из головы. Правда или ложь? — Не отвлекай меня, ты же видишь, какое тут движение. — Нет, ты скажи. — Да, не выходила. — А я знала. Ну только посмотри на себя, какой ты… — говорит она, совсем ко мне разворачиваясь, — странный. Я тоже о тебе думала, Лукас. Конечно, мне было неприятно, когда ты сбежал в апартаментах. Я целых два часа об этом думала, переживала, что моём возрасте непозволительно много. А потом… в туалете, когда ты заявился со своей книжкой и у тебя так ярко горели глаза. Твой бедный коллега... А потом у меня дома, а потом… А потом — когда ты поймал меня у лифта, это безумие, что ты сам вернулся, да? У меня бы смелости не хватило. Всё-таки почему ты пришёл? … если я могу помочь тебе чувствовать себя не так паршиво … В ногу мне стреляет притупленная боль, и я, заслушавшись, чуть не дёргаю руль в сторону. — Осторожнее! — Прости. Я не ожидал, что у меня вибрация на максимуме. — На телефоне? — Да, он у меня… Секунду. — Предпочтёшь убиться в аварии, лишь бы не отвечать мне? — Нет, у меня там… — В нетерпении я останавливаю машину на очередном чёртовом светофоре длиною в минуту и достаю мобильник из кармана. — Зажужжало так, что будь здоров. Извини, я… я убегаю от ответа я убегаю от ответа я мальчишка я мальчишка а она права так так права что глаза у меня и впрямь горят как задница у джимми когда ему кто то отказывает как ты права но я не могу и не буду говорить на эту тему Я включаю его, не поднимая глаз на Шетти. Таблички уведомлений выстраиваются рядком, как солдаты. Последнее — сообщение от Эшли, и с моих губ срывается тихое ругательство, которое, конечно, долетает до Пэдди, несмотря на радио. Лу. Пожалуйста, приезжай к нам, когда сможешь, или просто позвони мне. Я больше не сержусь на тебя, и мне всё равно, с кем ты сейчас, но мне очень тяжело. Навести нас с Фрэнки хотя бы ещё один раз. Перезвони. Видела бы ты меня, Эш! Видела бы ты, с кем я, тебе бы не было всё равно! Шетти чуть-чуть касается моего рукава: — Всё окей? — Да, конечно. — Я спешу запихнуть телефон подальше. Что мне нужно отвечать на такие сообщения? — Что-то не так на литературной работе? — Да нет. Всё нормально. Нам, кстати, совсем ничего осталось. — Ты правда где-то тут живёшь? — Да. — Охуенно!