Шетти

Всё-таки оказывается, что стаи качков-оборотней на почте у мистера Скофилда вовсе не так бесполезны, как он сказал. Кажется, они дорогого стоят, иначе как объяснить то, что мой милый брюзга живёт прямо на «Золотом Бережку*»? Это же что-то вроде Нарнии, только вместо шкафа — удачный брак или фондовая биржа. Просто невообразимо дорого и восхитительно, сестрёнке бы точно понравилось. Марго мне как-то рассказывала: «Попробуй найди здесь хоть простецкую студию меньше чем за две тысячи в месяц — и не сыщешь, дорогуша, не сыщешь. Везде такие позолоченные кофейни и йога-центры, стейк-хаусы, где ты только попроси и тебе альпийского быка живьём приведут, люксовые гостевые дома, отели, повсюду задницы в лосинах, нет-нет да промелькнёт какой-нибудь Канье Вест, короче, жуть, зато мужчины-ы… Мужчины хороши. И совсем не жлобы, причём большей частью неженатые. Я прогуливалась с одним не то стоматологом, не то лицевым хирургом, которому было около сорока и который клялся и божился, будто оклад у него — двести кусков, и, когда мы к нему приехали, он, весь пьяный в щёпочку, вывалился из такси и всё-таки открыл мне дверь. И я вышла, я вообще представила, будто у меня какая-то кинопремьера сейчас. Было так приятно. А знаешь, сколько за ночь оставил?.. Да-да. Ещё и позвонил на следующий день, душка! Мы занимались любовью на турецком ковре, за который всё здешнее гетто можно купить, и ещё на бутылочку вина останется. Сплошной восторг». Прощебетав свою сказку, Марго тогда облизнула губы и закурила, покачивая ногой, в этом её синем восточном платье и полудрагоценных браслетах — настоящая звезда Болливуда, как никто достойная премьеры и неженатого мужчины. В моей всезнающей подруге, коренной гостье Чикаго, умерла великая счетоводка и риэлтор, а в мистере Скофилде, судя по всему, родился великий редактор. Я в страшном любопытстве и восхищении оглядываюсь вокруг, пока мы колесим по узеньким «золотым» улицам. Вот где истинно победа стали и железобетона! Высоткам не видно ни конца, ни края, а по выскобленным тротуарам, кажется, никогда не хаживала туфля дешевле целой ирландской деревушки. Вам, мистер Скофилд, с вашим брезгливо-непроницаемым выражением тут жить просто законом предписано. Железная немота построек слита с весёлым и безрассудным настроем побережья, и мне кажется, что это просто потрясающе. Так сразу и не скажешь, чем занимается здешний прохожий — травку толкает или ворочает финансовыми пирамидами. И сколько света, сколько света! Я смотрю на всё с лицом ребёнка, рискуя вот-вот вывалиться из окна, и как будто инстинктивно чувствую, что где-то совсем рядом пахнет деньгами, водой и холодным песком, пахнет великим Мичиганом. Я была здесь лишь однажды — и то проездом, и то, если честно, не совсем трезвая. Рассказы Марго хороши, но нет ничего лучше, чем увидеть такую холёную красоту вживую, при этом не отвлекаясь ни на гудящую голову, ни на чьи-нибудь руки, лезущие под юбку. Сейчас же весь «Бережок» только меня и ждёт, и, господи, видела бы всё это моя тётушка, она бы просто своих пропитых зубов не собрала, настолько охренела бы. Просто не собрала бы зубов. Мы колесим по очаровательным переулкам и наконец подъезжаем, останавливаемся, и я с замиранием смотрю на мистера Скофилда, гадая, откроет ли он мне дверь. Но мистер Скофилд, вытащив ключи, торопливо исчезает в прилипшей к окнам «форда» темноте, и мне ничего не остаётся, как только запахнуться покрепче и самой выйти следом. Мужчины. Нас окружает потемневшая, тихая-тихая улица — не чета еженочным крикам в Лейквью! Там нет штрафов за шум по ночам, и Томми это нравится, а я, если честно, уверена, что… Что Томми — чёртово животное и ему стоит пойти в задницу. Придурок, какой же придурок. Согласилась ли я поехать потому, что хочу провести время с моим брюзгой, или мести ради? Я не знаю. Я бы хотела, чтобы Том увидел меня тут, с мистером Скофилдом, и чтобы ему стало так же больно, как мне. Ну ладно, хорошо! Допустим, что помогаю страждущим. Передо мной вдруг вырастает совершенно типичное для этой части города здание — едва ли «небоскрёб», но вполне «высотка», чистое, светлое и упрощённо модернистское; пластиковые окна все сплошь чёрные и слепые, скрытые жалюзи. Мельком отмечаю приспущенную пожарную лестницу и милейшую живую изгородь по всему периметру. Кустики меньше моего мизинца и носят скорее символический, чем защитный характер, но всё равно очень, очень хороши. Рядышком с «вполне высоткой» стоит дом пониже и с претензией на викторианский стиль, а напротив — длиннющая административная кишка с загадочной надписью «Услуги по развитию бизнеса». Да-да, крутые парни, у меня тоже кое-какие услуги, будем коллегами. Какой индекс, какие там акции? Пришла сюда повеселиться, активно инвестирую вот в этого недотрогу рядом со мной. Берегитесь. Мистер Скофилд просит у меня секунду (для тебя что угодно, мой хороший) и начинает копаться в бумагах на заднем сиденье, а мой взгляд, блуждая, праздно цепляется ещё за три вещи: распахнутые настежь ворота во внутренний двор, у чёрного входа — приличных размеров табличку «АБСОЛЮТНО НЕЛЬЗЯ ПАРКОВАТЬСЯ» и припаркованный прямо во дворе внедорожник. Я, не удержавшись, выдаю шутку про то, что «кому-то правила не писаны» и смотрю на мистера Скофилда в ожидании хотя бы усмешки, но он только что-то сердито бормочет, приглушая ворчание шуршащими рукописями, которые перебирает чересчур уж нервно. Обманщик, сказал мне, что ему написали по работе, но я же всё прекрасно видела. Не работа, а загадочная мисс Эшли — а может быть, не такая уж и загадочная — может быть, это та самая хорошенькая девушка, которая чуть не поймала его у ателье. Мы с Марго уже уходили, когда она вошла и с порога спросила, готовы ли шорты. Потом смотрю — а она его за рукав тянет и так жалобно смотрит, а мистер Недотрога и не шевелится почти. Вообще интересно, кто это такая и почему он её подвозит туда-сюда. Жена? Подруга? Сестра? Вряд ли первое и лучше бы последнее. Я бы почитала, что она там ему написала.

***

Что, что это вообще такое значит? Что вообще значат слова «Брось всё и навести нас»? Какого чёрта? Нет, какого чёрта, Эшли? Конечно, твой план опять не сработал — не смогла выудить меня на разговор своим молчанием, своим грёбаным чёрным списком, а теперь пишешь сама, и куда же без упоминания Фрэнки. Сейчас наверняка ходишь со скорбным лицом и рассказываешь ему, что я «нашёл себе друзей получше» вас. Какого чёрта? «Я больше не сержусь на тебя» — спасибо большое! А я сержусь, может быть, я невероятно сержусь сейчас, потому что ты снова заставляешь меня переживать. Я скучаю по мальчишке. Это «Брось всё» и «Мне очень тяжело», это меня просто убивает. Не хватает лишь признания в любви вместо постскриптума, тогда бы я точно взорвался. Прямо рядом с этим существом, а что? Ты вообще можешь представить, при каких обстоятельствах мы с Шетти сегодня встретились? Я иду стирать ей платье. Здорово? Легко? Классно? Я веду её к себе домой, и я убью себя за эту идею утром, но сейчас у меня сердце из груди прыгает от одной лишь мысли о том, что она стоит рядом. Ты можешь такое представить? Если бы ты всё это увидела, ты бы влепила мне пощёчину, потому что опять проиграла бы, проиграла бы моей спутнице. Проигра… Эш, ты бы хоть одну фотку мальчишки прислала, хоть одну сраную фотку. Прислала бы и снова заблокировала, это же просто. если я сейчас же не найду эту распечатку то подожгу машину нашёл Эшли — одну чёртову фотку, это сложно? Зачем ты мне написала? Я схожу с ума. Я был так болезненно счастлив, пока ты не написала, так прекрасно и болезненно счастлив. — Готова?.. — Скидываю со лба чуть вспотевшие волосы и стараюсь улыбнуться. И этот долбоёб поставил машину. Вот же, вот же грёбаное парковочное место, вот оно, просто подъезжай нормально и поставь нормально, но нет, конечно, зачем думать о ком-то другом? — А вы? — Шетти кивает на портфель и бумажную стопку в моих руках. — Всё взяли? — Всё взял. Вот сколько макулатуры, а всё нужное. — Такой деловой. Вы знаете, я подумала, что вы зря ругаете этих несчастных домохозяек, которые шлют вам всякую похабщину про людей-собак или что-то вроде того. Посмотрите, где вы живёте! — Где я живу? — В красоте! — Ты имеешь в виду район?.. Она счастливо кивает. — Я бы так хотела тут сама жить, вы не представляете. — Район хорош, но на квартиру я вовсе не этими собаками заработал. Пойдём? — Пойдёмте. — Шетти охотно поворачивается к дому, а потом медлит. — Сюда же? — Конечно. — Отлично! Я делала ставки: вот сюда, в это песочное здание, или в тот особняк а-ля Старая Англия. — Она улыбается. — Хорошо, что всё-таки в песочное. — За кого ты меня принимаешь? —усмехаюсь я, блокируя машину. Я вижу, что моя спутница смотрит настороженнее, несмотря на свой детский восторг, и как будто хочет спросить, отчего у меня вдруг задёргался левый глаз, но решаю не говорить, что веду переписку с одной одинокой матерью, страдающей тягой к манипулированию. Прикладываю карточку к домофону, пропускаю Шетти вперёд. — По-моему, в этой «Старой Англии», как ты сказала, вообще никто не живёт. Может, сдают всяким торчкам на выходные, больно уж нелепо выглядит. — А озеро далеко отсюда? — Пятнадцать минут неспешной ходьбы. Хочешь купаться? — Ну что вы, такой ветрище дует последние дни. Я бы и просто так с вами погуляла. Бросив на меня странный взгляд, она заходит внутрь, и я, отягчённый бумагами, забегаю следом. Погуляла бы со мной?

***

В лифте (в роскошном) ловлю себя на том, что просто пялюсь, стою и пялюсь как маленькая девочка. Теперь, когда вся беготня кончена, мне отчего-то хочется подолгу… Должно быть, «любоваться» было бы неправильным словом, ведь в моём недотроге больше интереса, чем модельной ослепительности. Мне хочется подолгу смотреть на него, как тогда, дома. Нельзя сказать, что мой чувствительный редактор красив, нет, он — сплошной нерв, жилистый, сухой, чуть-чуть согнутый, с нездорового цвета щеками, и всё же есть в нём что-то живое и породистое, такое… манящее. Длинные, испещрённые мелкими венами пальцы что-то отстукивают на уже изрядно помятых рукописях. По холодному синяку у каждого глаза, тоненькая сеточка морщин тянется от каждого к вискам; над левой бровью — родинка, и нос такой прямой, едва заострённый… Такого носа во всём Чикаго днём с огнём не сыщешь. Костюм, однако, сидит плоховато. Специально не смотрит на меня, кнопки разглядывает. Хорошо, разглядывай что тебе вздумается, дорогой. Как я устала! Как устала! А ведь за весь вечер ничего толком не сделала, пробегала как ненормальная, и ради чего? Надеюсь, Тому воздаст по заслугам мамочка-вселенная, потому что я его воспитывать точно не собираюсь. Мне очень хочется пожелать ему превратиться в использованный презерватив, но я держусь как могу. Мистер Скофилд сказал, что лоб будет в порядке, а как быть с моими отношениями?..

***

Никогда бы не подумал, что мне может быть стыдно за беспорядок в квартире. Когда ты столько времени живёшь посреди раскиданных на полу книг (не всегда целых и не всегда пристойного содержания), пивных банок и грязной посуды, то в какой-то момент просто перестаёшь замечать их, и даже собственные пальцы, в пыли погрязшие, становятся чем-то совершенно обыденным. Мусор считается частью жилища, частью мебели, что ли… Как стул. Никто ведь не выкидывает стул, верно? Ни черта, потому что Шетти, едва я щёлкаю выключателем, сразу зарывается носом в моё плечо и начинает смеяться: — Я так и знала. Вы официально грязнуля номер один, мистер Скофилд. — Большое спасибо. — Вам не совестно? — Теперь, когда ты веселишься, очень даже. Давай… Давай пальто. Она послушно поворачивается спиной, позволяя мне помочь, затем отстраняется, всё ещё посмеиваясь, и проходит дальше. Я мельком прижимаю воротник пальто к носу и вдыхаю шёлковый парфюм, от чего у меня легонько сводит в низу живота. — Что тут у нас такое… — говорит Шетти, аккуратно проводя пальцем по книжке на обувной тумбе. — Ах, снова «Воспоминание». Леон Сенкель. — Любопытная. — Ну как? — улыбается она. — Интересно? — Наверное, это не то слово, которое можно применить к Сенкелю. Он сложный. — Я кидаю пиджак рядом со своим немцем и вглядываюсь в него получше. — Пара европейских критиков обозвали весь цикл «ансамблем десятилетия», и ему чуть не дали Нобеля. — Нобеля! И почему он, такой талантливый, лежит у вас в прихожей? — Потому что я его тут бросил, — со смущённой усмешкой отвечаю я. — Принёс с работы и оставил, причём ещё не открывал. — Знал бы Леон, что вы так с ним обращаетесь. — Ему бы не понравилось. Не хочешь выпить? — Не знаю. — Шетти отрывается от книги и поднимает на меня зелёные глаза. — Пиджак не повесите?.. Тупое упрямство пинает меня в коленку и говорит: «Скажи ей, чтобы она не вела себя как чёртова мамочка», а руки, вздохнув, сами берут пиджак и сами идут с ним в спальню, чтобы послушно закинуть в шкаф, а потом потянуть за осточертевший галстук, позволяя обросшей шее задышать наконец. — Горжусь вами, — смеётся она, вставая на пороге. — Вы уже на пути к исправлению. Я молча улыбаюсь, глядя, как от тёплого воздуха у моей спутницы розовеют щёки и распускаются мелкие кудри. Если бы не кошмарный пластырь на лбу, она казалась бы совершенной. — Не сердитесь, что я вами помыкаю, но это просто никуда не годится. Посмотрите, у вас книга на полу рядом с какой-то бутылкой. — Фихте… — бормочу я про себя. — Кто? — Фихте. Философ. — Как можно приглашать кого-то в гости, когда у вас повсюду романы и философы? — Разве гостям можно в спальню заходить, Патриция? — Извините, — приглушённо произносит она, — я подумала, вы предложите мне во что-нибудь переодеться. — А, платье… — Да. — Чёрт. — Я поворачиваюсь к шкафу, который только-только закрыл, и вновь его распахиваю. Футболки со второй и третьей полок переползли на нижнюю и совсем там задремали, а пресловутый пиджак так и хочет плюнуть мне в лицо пуговицей. Свитера сложены горкой в абсолютном беспорядке, на одном почему-то покоится бейсболка «Чикаго Файр». Туда, где должны лежать брюки, и смотреть не хочется. Изо всей одежды в относительном спокойствии пребывает только пара костюмов, и я прерывисто выдыхаю, уже начиная раздражаться. — Негусто у меня с платьями, если честно. — Очень смешно. Ну смотрите, у вас наверху рубашки. Чистые? — Рубашки?.. — Вскидываю глаза и вдруг вытягиваю руку. — Да, создают впечатление чистых. Хочешь попробовать? — Вы большой, на мне будет как туника. Давайте. — Белую или серую? — Белую. — О-кей. — Повинуясь бабочке, я достаю рубашку видом поприличнее и хорошенько встряхиваю её, незаметно оглядывая. Действительно чистая. — Думаю, эта в порядке. Я бы предложил тебе переодеться в ванной, но там ещё хуже, чем здесь, поэтому сделай мне одолжение и останься тут. Не обращай внимания на всяких Фихте. — О-кей, — добродушно передразнивает она, перешагивая порог и подходя ближе. — Постараюсь не умереть от отвращения. — Да, по сторонам не смотри. Шетти фыркает, улыбаясь, и берёт у меня рубашку. Наши пальцы случайно соприкасаются, и меня всего словно дёргает током, однако я спешу уткнуть глаза в паркет и затопать к двери. — Спасибо, мистер Скофилд. — Да, да… Дальше сама.

***

Изо всех сил удерживая себя от попытки подсмотреть, или подслушать, или попросту простоять всю чёртову жизнь под чёртовой дверью в спальню, я жмурюсь и сильно тормошу, а потом в дурной лихорадке приглаживаю себе волосы, торопясь на кухню. Прекращай, Лу, прекращай, прекращай. Что-то маленькое и противное, подобное сломавшейся во рту зубочистке, больно тычет мне в лоб, шепча: «Забыл, забыл, про меня-то забыл». Да, Эшли. «Перезвони». Конечно, дай мне минутку. Я в иступлённой спешке шарю по буфету и с громадным облегчением, чуть не плача, отыскиваю за сахарницей ополовиненную бутылочку бренди. Сам от себя пытался спрятать, кусок придурка. Замерев на мгновение, провожу пальцем по этикетке, а затем сливаю гадость прямо в большую кофейную кружку, в которой, кажется, уже должна была завестись жизнь. Бренди жжёт мне губы, и я нервно дёргаю подбородком, глотая, и роняю голову, отчего едва-едва успокоенные волосы снова падают на лоб. По затылку словно растирают горячее масло, а в горле что-то сбивается сухим комком. Да, теперь можно и перезвонить, сладкая. Усаживаюсь за кухонный островок со своим «кофе» и небрежно достаю телефон. Знаешь, что самое смешное во всём этом, Эш? Перед тобой мне за бардак стыдно не было, потому что у тебя у самой такой же, и я вообще не про загаженные тарелки сейчас. Нет, дома у моей Эшли всегда всё выдраено, а толку-то? Толку-то, если она такая же сумасшедшая, как и я? Тут уж убирайся или не убирайся, надо сначала голову вычистить как следует. Вот я для этого привёл домой Шетти, а она что сделала? Я о себе позаботился. Нанял горничную для души. Да я просто умничка, Эш. А ты нет. Гудки. — Лу?.. — Здравствуй. — Мне страшно хочется смеяться и носиться по квартире. — Я увидел твоё сообщение. Долгое-предолгое молчание. Давай же, Эш, у нас есть только пара минут. Краем глаза я вижу, что на кухонном подоконнике у меня мёрзнет ещё одна книга. Мэри Шелли или Симмонс, господа, делайте ваши ставки. — Здравствуй, — дрожащим голосом отвечает она. — Здравствуй. Как малыш?.. — Фрэнки в порядке. Снова тягучая пауза; глаза закрываются сами собой. Я делаю ещё один добрый глоток. — Лу, я чертовски соскучилась по тебе. — Он больше не болеет?.. — Нет. Давно выздоровел. — Как поживает миссис Итон? — Мама уехала в Индиану с подругами, пробудет там пару недель… Лу. — Отдыхать уехала? — Лу, ты не заедешь к нам завтра?.. — Я работаю. Но с понедельника по пятницу… — Понятно. — Я физически ощущаю, как Эшли ломает руки и готовится заплакать. — Но, может быть, ты заедешь на секундочку после работы? — Попробую. — Ты один? — Да. На кухне. — Ты пьёшь? — Пью. — К глазам вдруг подкатывает горечь, и я тесно сжимаю губы. — Хоть бы одну сраную фотку, Эш. — Что?.. — Не получилось, да? — Что не получилось, Лу? — Проиграла в свою молчанку? — Чего? — Голос её ударяет грубее. — Лу, я подумала, что тебе и без меня есть чем заняться. Слышишь? Есть чем и есть с кем. Ты не имеешь права сердиться на меня. — Но чёрный список, ты серьёзно? Нам по пятнадцать лет, что ли? — Ты соврал мне. Ты разговаривал с какими-то девками тогда, а потом взял и убежал. А за день до этого вообще был в борделе. — Ну и что? Нет, Эш, какая разница? — Как «какая разница»?.. — Я не помню, что давал тебе хоть какие-нибудь обещания. Эшли замолкает. Раззадоренный, я угрюмо свожу брови, представляя, какое растерянное у неё сейчас выражение. За ним прячется упрёк, который она не может озвучить: «Я решила, что ты влюблён в меня, и не сочла нужным уточнять, а не херню ли придумала». — Тогда почему ты продолжал приезжать к нам?.. — Уж точно не потому, что хотел жениться на тебе. Бах. Вот сколько во мне невыговоренной желчи. Кажется, понадобится гораздо больше бренди. — Понятно, Лу. — Что тебе понятно? — Понятно, что тебе плевать на меня и на Фрэнки. — Не смей говорить, что мне плевать. — Я бью ладонью по столу и вдруг замечаю Шетти, беззвучно прикорнувшую у дверного косяка в моей рубашке. — Мне… — Не кричи. — Нет, послушай. Я не кричу. Я чертовски беспокоюсь о малыше, Эш. Когда ты игнорируешь меня, ты не даёшь ему выбора, парню вообще не должно быть дела до наших распрей. — Я тоже хочу быть той, ради которой ты приезжаешь, а не просто каким-то идиотским фоном. — Ты сейчас серьёзно? — Ты гей, Лу?.. Кто-то очень сильный грубо хватает меня за шею и начинает трясти что есть мочи. Зубастый воротничок, может быть, вы хотите немного зубастых воротничков? кто ты такой Я вздрагиваю и оглядываюсь. Никого нет, только моя бабочка в проёме. — Не молчи, что ты сразу замолчал? Смотрит Шетти взволнованно и хочет подойти, но не решается. — Лу?.. Ты тут? — Спокойной ночи, Эшли, — вот и всё, что мне удаётся выдавить, — пожелай спокойной ночи Фрэнки, пожелай ему сладких снов. Скажи, что я «Алису» завтра принесу, и ещё чего-нибудь вкусного. — Ты… Ты не ответил. — Спокойной вам ночи. Я не знаю, что в пространстве регистрируется быстрее: то, как я сбрасываю звонок, резко прижимая мобильник к столу, или то, как вливаю в себя остатки бренди. Кружка пустеет за мгновение, и мне остаётся только тупо водить кончиком языка по губам, снова и снова прокручивая в мозгу это ужасное, невежественное и нелепое: «Ты гей, Лу?» Ты гей, Лу? А ты кто? Это самое страшное, что может произойти с твоим избранником, Эш? Гейство? Вот оно, зеркально чистое и вполне порядочное объяснение всем моим выходкам. Верно. Да. Это был самый тупой разговор по телефону в мире, всем спасибо за внима… Мне на плечи без спросу ложатся чьи-то мягкие руки, и это совсем не та кошмарная тряска-галлюцинация, что я ощущал минуту назад. Шетти, незаметно встав позади, принимается массировать мне напряжённую, никогда толком в жизни не разгибавшуюся спину. Она молчит, хотя прекрасно всё видела и слышала. Пожалуйста, не говори ничего, можешь просто осуждающе посмотреть. Закрываю глаза, откидываясь на спинку стула, и отбрасываю всякое волнение. Её пальцы (сквозь ткань рубашки я чувствую, какая Шетти тёплая) двигаются неспешно, осторожно, боясь задеть и причинить малейшую боль, но освобождая меня с каждой секундой. Мои глаза поддёргиваются тонкой прозрачной пеленой, и мне приходится запрокинуть голову повыше, чтобы слёзы сами собой не потекли по щекам. Нас обнимает полная тишина. Чудо, моё испачкавшееся в крови чудо, кто тебя нашёл и привёл ко мне?

***

Она чуть-чуть наклоняется и целует меня в лоб. — Мистер Скофилд, всё, что ни делается, — всё к лучшему. Понимаете, что это значит? Я, задумавшись на секунду, мельком киваю и тут же перехватываю одну из её ладоней, прижимая тонкие пальцы к губам. Шетти не сопротивляется, только мягко сжимает мне плечо свободной рукой. Не переживай, не бойся, бабочка, лучше постой рядом, послушай — я вдруг со страшной ясностью осознал, что ты стала мне чертовски дорога.