Шетти

Она стоит не шевелясь очень долго. Стоит ровно столько, сколько мне нужно, перебирая мои волосы и не говоря ни слова. Единственный звук, разбивающий нашу маленькую кухонную тишину, — это стук обезумевшего ветра в окно. Мне странно и даже стыдно, что я прицепился к моей бабочке как неряшливый ребёнок, но я продолжаю держать её за руку, боясь того, что она может обо мне подумать, но ещё больше боясь отпустить. Во рту навязчиво жужжит запах бренди. У Шетти руки женщины, и в этих словах нет ни насмешки, ни снисхождения, ни удивления, только восхищённая уверенность. Посмотрите на эти руки, и вы скажете, что это молодая женщина, а если не скажете, то вы ужасны. Она так легко сгибает их в запястьях, что подобна богемной диве-художнице, ласково-презрительно оглядывающей сбившихся в кучку поклонников. Тонкие руки, ухоженные руки. Это руки, за которые нельзя дёргать или хвататься, по которым нельзя ударить мужской пятерней. Их невозможно сжать в дерущийся кулак или заставить поднять что-то тяжелее стакана мартини, эти руки совершенно осознанно были созданы для молчаливого покачивания в такт хорошему электропопу, или неспешного вышивания, или поливания цветов в расписном горшке, или поглаживания по чьим-нибудь жёстким волосам. Абсолютно точно не для выхватывания газовых баллончиков или хлопков по рыхлой, прижимающей к стенке спине. Прости меня, что я сразу не понял, в чём их истинное предназначение, Патриция. Я знаю, что ей хочется отстраниться, потому что мы замерли в неудобной позе и наши ладони, соединившись, порядком вспотели, но это было бы золотой роскошью. Просто непозволительной. Я эгоист (я знаю, что значит это слово, мам) — попробуйте не быть эгоистом, когда из тёмного коридора на вас смотрят зубы воротничка, а единственное, что преграждает им дорогу, не давая броситься и сожрать меня, — чьи-то тёплые руки. Я прищуриваюсь, глядя на зубы исподлобья, и мне страшно хочется в них плюнуть. В глазах навязчиво темнеет, и пространство покрывается вонью, и я вижу, что мой телефон растворяется в столе под чьё-то жалобное завывание. Это воет ветер или Эшли или моя бедная Лилиан или мамочка или только попробуйте ко нам подойти Ты гей, Лу? микки сказал что они трахаются в жопу и болеют спидом э то типа смертельно да ну спид смертелен а не твоя жопа ха ха ха совсем не то чему учат в воскресной школе дрянь если ты говоришь что я дрянь значит дрянь ты дряньтыэдакаясамтысамтычушь я ненавижу таких как вы — Мистер Скофилд, не сжимайте мне так сильно руку, она сейчас просто посинеет. дорогой нам стоит серьёзно поговорить а я считаю что всё это полная херня братец хочешь закурить у меня есть травка только не спрашивай откуда какой же ты зануда иди и пожалуйся мамочке но помни что сегодня я сплю у тебя Ну расскажи нам, Лу, расскажи, больно или нет… ты наблюдал или участвовал скажи а лучше покажи чел покажи нам что ты сделал — Отпустите меня, пожалуйста. я что то забыл я забыл что то очень важное кто такой микки? кто такая моя сестра будто что то пропало как будто что то здесь — Вы слышите?.. если не будешь то так и скажи если не хочешь то так и скажи твоя проблема в том что ты все держишь в себе и ничего не говоришь брат какой смысл если ты не исполняешь своих заветных желаний — Мистер Скофилд. — Прости. — Я тут же разжимаю пальцы и в растерянности роняю руки на колени. Они падают и замирают, словно тряпичные куклы. — Извини. Она со вздохом отстраняется и начинает разминать затёкшую кисть, внимательно глядя на меня. Вонь тут же исчезает, и к моим глазам возвращается привычная ясность и возможность видеть то, что происходит в самом деле, а не у меня в ушах. Ничего не было — похоже на глупый розыгрыш, но ничего не было. Ни тумана, ни зубов, ни Лилиан, хозяйски разлёгшейся на моей кровати, только кухонная люстра, дребезжащая тусклым светом, и Шетти, которая взволнованно спрашивает меня: — Всё хорошо? В который раз за сегодня. — Да, — бормочу я, прижимая собственные пальцы к отчего-то мокрым глазам и опуская голову пониже, чтобы она ничего не заметила. — Только сейчас понял, как мало сплю. — Вы не хотите поговорить об этом звонке? Мне показалось, вас расстроил тот, кто позвонил. Действительно расстроил, судя по моей руке. — Тебе не больно?.. — Больно, не делайте так больше. Так что? — К чёрту грёбаный звонок. — Поняла. Шетти делает осторожный шаг обратно в мою сторону, и я с болезненным облегчением чувствую, как её пальцы снова забираются мне в волосы. — Давайте лучше так постою. — Спасибо. — Но я делаю это потому, что мне так хочется. — Я ценю, ценю, — мягко вышёптывается из меня. — Тебе очень идёт моя рубашка, Шетти. Действительно, как туника. Неужели это чулки?.. Природа подарила тебе ноги что надо, пятнышко. — Разве? Идёт? — Шетти оглядывает себя. — Я же выгляжу как героиня подростковой мелодрамы. Сладкая парочка проводит вместе бурную ночь, а потом девушка просыпается, среди кучи одежды выбирает именно Его рубашку и идёт готовить завтрак… Причём вся накрашенная, уложенная, как будто это первое, о чём думает каждая женщина утром. — У тебя не так? — со странной улыбкой спрашиваю я. — Первое, о чём я думаю, когда встаю, мистер Скофилд, это когда мне удастся лечь обратно. — Очень романтично. — Да, а что вы такое пьёте? — Бренди. — Я перевожу глаза на стол, а затем вновь на неё. — Не хочешь?.. — Нет, спасибо. Бренди всегда пьют из кружек? — Да хоть из хрустальной туфельки, никакой к чёрту разницы. Шетти качает головой, и я, минуту подумав, раскрываю рот, чтобы в очередной раз попросить прощения, как она продолжает: — Где ваша машинка? Она же у вас есть? Мне очень нужно моё платье, и нужно как можно скорее. Это намёк на то, что она хочет уйти? — Торопишься?.. — Да, я тороплюсь. Постараюсь найти себе гостиницу поприличнее, ведь я бог знает когда вернусь домой. Стоит позвонить Марго и сказать, что я уже не приду… Нет. — Знаю кучу отличных отелей поблизости, — тупо бросаю я, хотя это совершенно не то, что мне хочется ей сказать. — Интересно, сколько за ночь? Восемнадцать миллиардов? — Семнадцать. — Я морщу нос, стараясь звучать дружелюбно, и смотрю на неё. — У меня, естественно, есть машинка, Патриция. Иначе вышло бы очень глупо. — Надо было сразу уточнить. Мало ли что вы выдумали. — Нет, здесь ты можешь чувствовать себя в полной безопасности, мне вообще не до… — Я издеваюсь, успокойтесь. Я верю. — Веришь?.. — Приподнявшись с чувством, я оседаю обратно. — Конечно, после посиделок с мятным чаем и пластыря — очень даже, — признаётся Шетти, ясно и светло глядя на меня. Её руки мягко ерошат мне затылок. — Вы стараетесь, но всё-таки не похожи на чудовище. — Что ж, приму за комплимент. — Это он, — усмехается она. Помедлив в крохотном раздумье, я зачем-то киваю ей и опять встаю из-за стола, придерживая им уплывающее тело. — Тогда пойдём покажу, что у меня есть. Предупреждаю сразу — я ни черта не смыслю в режимах. — Как же вы стираете свои вещи? Или вы не… — Ну да, да, я ничего не стираю, я «грязнуля номер один», — ворчу, направляясь к коридору, — давай, пошути. — Замолчите. — Она широко улыбается и следует за мной. — Нужен режим деликатной стирки. — Кажется, там есть такой. Мы выходим из кухни, и зубья воротничка едва-едва успевают скрыться в темноте, спасаясь от всепоглощающего света моей бабочки. Я внутренне показываю им два средних пальца, пропуская её перед собой. Бойтесь. Бойтесь и идите к чёртовой матери, я намерен в кои-то веки отдохнуть и, может быть, даже уснуть спокойно — поэтому никаких Марго, Томасов, никаких гостиниц, и никаких блядских вонючих сутан. Разговор окончен, сестрёнка.

***

Прижимая к себе платье, Шетти аккуратно переступает через замершую в забавной позе футболку, в которой я недавно распил целый ящик пива, притом пролив на неё примерно столько же. Когда октябрь ещё не обнаглел вконец и вечера были теплее, мне казалось очень заманчивым тянуть банку за банкой на балконе, доводя себя до тошноты и жирного, пахучего отупения. Покачиваться на оледеневших ногах, рассыпая по полу всякое умение думать, со смехом добираться до кровати, ложиться и сильно-сильно прижимать подушку к голове, чтобы ничего не видеть, — это потрясающе. Не так потрясающе, как рассекать Карибское море на яхте, но по-своему тоже очень, очень хорошо. Крыса, что грызёт мне грудь, в страхе убегает, когда я напиваюсь, ведь ей пьяницы совсем не по душе, и в такие моменты я чувствую себя счастливым. Мы с моим пивом говорим ей: скатертью дорожка, тварь ты эдакая. — Тут не так плохо, как вы грозились. Да, а у нас с бабочкой экскурсия по моей ванной. Сколько она таких видела? В скольких уже побывала? В скольких рубашках так расхаживала? Скольким мужчинам показалась в чулках? Было бы неплохо получить примерное число. Я относительно новенькая, ну конечно, красавица, я почти поверил. — Сколько тебе лет?.. — бросаю я, чувствуя, что начинаю злиться на неё. Грёбаная притворщица. Только идиотка не поняла бы, как ужасно всё то, чем ты занимаешься, Шетти. Зачем ты здесь? Она пробует меня удивлённым взглядом и чуть хмурится: — Почему вы спрашиваете? — Не знаю. — Я выдыхаю (вспышка злобы слетает прочь так же скоро, как зажигается) и опускаюсь на корточки перед машинкой. Она пустая, и круглая дверца устало висит в воздухе, забытая. — Деликатная стирка? — Точно. — Пожалуйте платье. Шетти улыбается и протягивает его мне, незаметно вставая поближе. В воздухе опять пахнет электричеством, и у меня снова дрожат проклятые пальцы. Превосходное платье, имевшее счастье обнимать свою хозяйку совершенно бесплатно, послушно сворачивается в машинке комочком. Дверца оживляется, захлопываясь. — Этот гель подойдёт, — говорит она, поправляя волосы. — И поставьте не тридцать, а холодную воду. И я ставлю не тридцать, а холодную воду, не произнося ни слова. Глаза, наплевав на машинку, всячески вертятся, чтобы лишний раз схватиться за Шетти, пока она следит за мелькающим таймером. Нет совершенно никакой разницы, сколько времени будет крутиться этот белоснежный набор железяк, птичка, ты всё равно можешь забыть про гостиницу. Бог с ними, с этими числами, уборными, рубашками, Патриция, бог с твоими поклонниками, лучше скажи: есть ли в твоём прайс-листе строчка «Позволить состирать платье»? Услуга как будто никчёмная, но удовольствие особое и раздеться тебе тоже пришлось — просто скажи, сколько я должен. — Вы молодец. В душе я аплодирую. — Не издевайся, — с кислой улыбкой говорю я, поворачиваясь к ней. — Никто в самом деле не разбирается в этих градусах и скоростях. — Когда у вас дома висит куча одежды из синтетического шёлка, который должен выглядеть как натуральный, вы рано или поздно начинаете разбираться, — пожимает плечами Шетти. У неё очень спокойный, ласковый вид. — Пойдёмте. — Да… В ту же секунду моя нога поскальзывается на каком-то отвратительном носке, и я, подобный мультяшному коту, едва не шлёпаюсь на пол задницей, в последний момент успев схватиться за стойку для полотенец. Затылок, который не был никак задет, вдруг начинает ныть, как капризный ребёнок. — Сука. Стыдно! Может быть, ей действительно стоит уехать? — Мистер Скофилд. — Шетти тут же останавливается, протягивая руку. — Вам помочь?.. — Нет. Стоящая посреди хаоса, она походит на пёструю аквариумную рыбку, попавшую в тухлую гавань. — Послушайте, уберите вещи, — негромко предлагает она. — Для чего-то же у вас стоит корзина. — Потом уберу. — Лучше сейчас. — Я не собираюсь тут копошиться. — Но вы сейчас чуть не упали, причём очень глупо. Просто в… — Нет нужды опекать меня, Шетти. Лежит себе и лежит, — выплёвываю я, выпрямляясь и всего себя одёргивая. — После публичного дома и почти драки на улице — собирать носки в ванной, ты хочешь сказать? Нет. Столько всего было, а я сейчас буду тут лазать, прекрасное завершение дня. Она кидает на меня сумрачный взгляд, бросает что-то густо смазанное ирландским акцентом и молча растворяется в коридоре, прикрыв дверь прямо перед моим носом. Что это значит? Что тебя на бал не приглашали, Лукас, сначала слепи себе тыкву на колёсах и убери носки. Потом поговорим. Может быть, она права, ведь ещё мамочка говорила, что я самая настоящая свинья. Нахмурившись и покосившись сначала на чёртов носок, потом на машинку, я сам не замечаю, как принимаюсь отсчитывать тихие удары, едва-едва стучащие откуда-то у неё изнутри. Раз, два, раз, два. Раз. Стук. Мягкий стук. мягкий стук стук стук в дверь раз раз два меня слышно ну как дела? я зайду братец? какой же у тебя хаос вчера мой друг сказал что бардак в комнате значит бардак в голове Напряжённый, продолжаю прислушиваться к стуку, а минуту спустя наклоняюсь и бросаю носки в корзину. Что хуже — услышать этот полуприказ от Шетти, которая, казалось бы, только-только начинает принимать меня за нормального человека, или в самом деле повиноваться ей? На носках я не останавливаюсь: мну в руках очередной перешитый кусочек ткани (не то футболка, не то полотенце), пока голову крепко-крепко держит ощущение, что всё вокруг происходит не здесь, а где-то очень далеко, и просто не может быть реальностью. Такое вспоминают бессонной ночью, ворочаясь, обливаясь потом, гневно споря с воображаемым другом и сгорая от досады за дурацкий проступок, имевший место много лет назад, — и всё-таки имевший место. Эти ненужные тряпки, с которыми я расправляюсь, когда-нибудь станут причиной моей бессонницы, Патриция, и это всё твоя вина. Тебе правда стоит уехать. — Пожалуйста, не уезжай. — Что?.. — Шетти разворачивается ко мне: я оторвал её от разглядывания фотографий на комоде. — Вы убрались в ванной? — Да. — Вы умница. — Сейчас ведь уже очень поздно. Очень много времени. — Поверьте, мне и позже возвращаться случалось, — с улыбкой отвечает она, поворачиваясь обратно. — Кто эта девочка? — Сестра. Уже третий час. — Да, третий час. — Этот омерзительный вечер должен же когда-то закончиться, Шетти. — У вас правда есть такая хорошенькая сестра? Огромного усилия мне стоит не застучать зубами. — Да, когда-то была. Снова разворот — глаза бабочки становятся гораздо глубже и серьёзнее. Она молчит, приложив ладонь к щеке, и долгую секунду сверлит меня в полумраке коридора. Отчего-то становится очень больно. — Мне очень жаль. Мне так жаль, мистер Скофилд. — Это ничего. — Извините, что я такая тупица, я не знаю, что я говорю. Простите меня. — Не извиняйся, послушай… — Я сдавливаю переносицу двумя пальцами; мне кажется, что я стою в комнате, заполненной людьми самых разных голосов, и все они стараются переорать меня и наступить мне на ногу. — Не уезжай, пожалуйста. Мы сейчас вытащим мокрое платье, а на улице ветер и ночь кромешная — куда тебе сейчас ехать? Это же вообще не… — Вы правда хотите помочь? — перебивает она. — Конечно!.. Конечно, я хочу помочь. — Хорошо, — отвечает она, обращаясь больше к себе, чем ко мне. — Надеюсь, у вас есть запасная кровать. Я, только-только приготовившийся продолжить (высший балл по риторике на втором курсе), вдруг закрываю рот и в недоумении уставляюсь на неё. Неужели? Всё моё существо было уверено, что может понадобиться целая речь, полная гадкого вымаливания или даже угроз, но Шетти, которой, кажется, слегка холодно в одной моей рубашке, говорит, что единственное условие — это отдельное спальное место. Самое смешное, что я могу её понять: всё бы отдал, лишь бы спать отдельно от самого себя. — Вы удивились, да, — улыбается она. Похоже, что профессия напрочь убила в тебе всякий инстинкт самосохранения. — Да, я удивлён. Я подумал, что ты откажешься, а потом упорхнёшь на мороз. — Вы окажете мне огромную услугу, если разрешите у себя переночевать. Опять же, «благодарность за спасение», всё в точности так, как я вам недавно, — со вздохом говорит Шетти. — Но я как-то не решалась попросить. — Я правда рад, что ты согласна. — Это прекрасно, что вы рады, но важно уточнить, что я не на вызове, а наши посиделки кончились полтора часа назад, да? Понимаете, о чём я говорю? — Я не идиот, — отвечаю я, задетый. — Это обидно слышать, я же предлагаю помощь. — Не обижайтесь, — качает она головой, подходя и целуя меня в щёку. — Какой колючий. Не обижайтесь. О боже. — Лишних семнадцать миллиардов на ночь в отеле у меня тоже нет, знаете ли. Поэтому спасибо вам большое, правда. СТУК СТУК СТУК она правда остаётся? — Как насчёт моей спальни тогда?.. — спрашиваю я, стараясь не выдавать выпрыгивающего сердца. Она поцеловала меня — дважды. — Сменим бельё, и всё в таком духе. — У вас даже есть чистое постельное бельё? — Шетти. — Простите. — Она едва заметно улыбается. — Можно и в вашей спальне, я не против — у вас там чуть-чуть пахнет сандалом, что-то от Тома Форда как будто. Темненький такой парфюм. — Угадала. — Он потрясающий! Видите, сразу узнала. — Совершенно не стоит тех денег, что я за него отдал. — Тогда у вас нет вкуса, — отвечает Шетти, вставая совсем близко и касаясь моего рукава. Искушение. — Я шучу. Где вы будете спать?.. — В гостиной. Там немного дует, но всё же прелестно. — У вас такой акцент, что вы произносите вот так: прэ-лестно. — Кто бы говорил, ирландская девочка. — Это вы ирландская девочка, а у меня в роду были настоящие революционеры. Вам будет нормально в гостиной? — Да. — Вы уверены? — Да. — Я так благодарна вам, но всё это кажется сном, — вдруг вставляет пятнышко, сплетая свои ладони вместе. — Как будто я сейчас проснусь и вас не будет, потому что вы мне привиделись с этой вашей спальней и Томом Фордом. Я смотрю на её подёрнутые блеском губы, поднимаю руку и прикладываю её к холодному лбу. Искушение. — Только что думал о том же самом. Но это ты мне привиделась, а не я тебе. — Может быть, и я вам. Таких абсурдных ночей у меня не сосчитать сколько было, а всё равно удивительно, — признаётся Патриция; в её голосе звучит страшная тайна вперемешку с ребяческим желанием пошутить надо всем, что только её окружает. В этом твоя стратегия, бабочка, да? Отшучиваешься? Делаешь вид, что тебе смешно? Мне, например, ни капли — мне вообще кажется, что тебе должно быть ужасно плохо, но ты стоишь и издеваешься сама над собой. — Ну, а я впервые совершаю такой длинный путь с работы домой. Сначала «бар с привилегиями», потом кофейня, потом вся беготня, обратно в издательство, и только в третьем часу сюда. Сам Скорсезе бы позавидовал. — Значит, вы лишились абсурдной девственности, и я вас поздравляю. — Дорогая, тебе действительно нужно поспать. — Вот я уже и «дорогая» для вас, — произносит она, аккуратно застёгивая вылетевшую пуговицу, — хотя ещё недавно… — Перестань, я же столько раз извинился. Ты замёрзла? — Немного. — По тебе видно. Пойду сразу постелю, — нарочито небрежно бросаю я, отчаянно утаскивая глаза прочь от её пальцев и маленькой ямочки между ключицами. Искушение. — И ляжешь. — Вы сможете сами вытащить платье? — Ещё одна такая шуточка — и ты отправишься спать куда-нибудь в другое место. — Понимаете, оно не должно залежаться, — дразнит меня Шетти, шагая в спальню следом, — иначе будет некрасиво. Вытаскиваете и вешаете попрямее — очень просто. Вы знаете, как вешать платья? — Я знаю, что собираюсь игнорировать тебя. Она заразительно смеётся, садится в маленькое кресло возле шкафа и подпирает щёку ладонью. — Только не поскользнитесь там. — Иг-но-ри-рую, — отвечаю я, изо всех сил пряча улыбку. Вытягиваю руки и с удовольствием отмечаю, что моего роста с лихвой хватает, чтобы дотянуться до самой верхней полки, где, кажется, должно лежать постельное бельё. Я сразу незаметно кошусь на Шетти, как бы торжествуя: «Видишь, какая я каланча? Могу достать всё на свете из любого шкафа, даже не вставая на цыпочки. Видишь, а? Вот такой я молодец». Господи, если бы я в самом деле это сказал, она бы, наверное, убежала отсюда без оглядки. — Вы кажетесь таким высоким, к слову. — Что значит «кажусь»? В старшей школе меня хотели взять в волейбольную команду. Чистые простыни уютно перебираются с моих рук на прикроватную тумбочку. Шетти сидит в моём кресле, положив ногу на ногу и чуть откинувшись к спинке. Сбросившая маску бесконечного веселья, теперь она кажется сонной, уже засыпающей. — И вы согласились? Я не хочу, но замечаю подобие бледного синяка на её колене. Как он появился, солнышко? Искушение. — Нет, потому что я ненавижу волейбол. — Я тоже! Я помню, как в меня прилетали эти несчастные мячи. Отчасти они были причиной, из-за которой я бросила школу, хотя не только они. Мне всё время казалось, что они летят только в меня и ни в кого больше, причём так больно, вы бы знали, как больно… — Поверь, я знаю. — Потому что волейбол — особая, специальная форма насилия, и я когда-нибудь напишу об этом книгу, а вы её издадите. Вы же издаёте всякие ужасы. — Конечно. Всегда мечтал. Есть белая и белоснежно-белая наволочка, какую тебе? — А у вас всё либо белое, либо грязное, да? — Значит, ты будешь спать без неё. — Нет, подождите… Впрочем, мне любую. Она отталкивается от спинки, легко наклоняется вперёд и начинает стягивать чулок с правой ноги. Я вижу, как тонкий палец свободно спускает его вниз, едва касаясь блестящей кожи, и мне в голову приходит мысль о том, что подлинная изящность всегда кроется в естественности. Шетти не смотрит на меня и потому не играет на публику — она устала — она думает лишь о том, как ляжет в постель, как заснёт мёртвым сном у едва знакомого ей человека, и оттого, может быть, впервые не жеманничает, раздеваясь, не заигрывает, в своей простоте выглядя просто потрясающе. Когда она поднимает голову, складывая чулки вместе, я смотрю совершенно в другую сторону. Я прячусь. Искушение.