Шетти

— Если я сказал, что мы увидимся в пятьдесят минут, значит мы увидимся в п… — Ты в самом деле это сделала? Три мерных гудка. Огромный гул автобуса. Детское: — Ну отдай, ну отдай мне! Женский смех. Шелестят штаны, шелестят ключи. — Нет, а вторая часть журнала… — Мне больше нравилась первая, кстати. — Подожди-подожди… ОТОШЁЛ ОТ ДОРОГИ, МАЙКЛ! Ты хочешь, чтобы я умерла от разрыва сердца? Кто-то нервничает, листая газету. Громко. — Ты изучаешь гуманитарные науки? Или у тебя свободные искусства? Всё это на миг оглушает, ослепляет и лишает меня всякого чувства, как только я выхожу из машины. Мне очень хочется прикрыть себе голову, чтобы никого не слышать, но одна лишь мысль о том, что вся эта куча говора и свиста может повернуться и посмотреть на меня как на сумасшедшего, отбивает всякую охоту шевелиться. И я — во внутренней панике, но внешне совершенно спокойно — скрываюсь в издательстве. Городская пылища остаётся позади, где-то далеко на улице; едко гремящая сквозь стекло, но уже почти глухая, она сердится, что проиграла мне. Что вы понимаете, люди? Что вы понимаете? Вы не знаете, кто у меня был ночью, вы не знаете, кто работает эскорт-моделью в паре кварталов отсюда, вы не знаете, кто такая Патриция; вы и себя-то толком не знаете, ничего не видите. А Она — есть! Есть и где-то ходит сейчас, переодевается, пьёт, дышит, пока вы носитесь туда-сюда, безумные. Остановитесь! Знаете ли вы, кто живёт между вами? Вы не знаете, что это за человек, а я почти узнал и почти поймал её. — Здравствуйте!.. — здоровается румяная девушка в вестибюле. Я прохожу мимо, едва кивнув ей. Что ты понимаешь, красавица? Ты её не знаешь.

***

Прохладно. Пахнет лимоном. Мой кабинет освещает одинокое, затерявшееся среди холодных облаков солнце, которое, обрывая последнее тепло, пророчит городу синюю ноябрьщину. Очень тихо — только Келли переругивается с кем-то по телефону за дверью. Я сижу в кресле, вытянув штанины под стол и сложив руки на животе в полузамок. Как и некоторое время назад, глаза тупо блуждают по стенам и полу, а пальцы на ногах сами собой то сжимаются, то разжимаются. Дома, ничего не соображая, я положил разорванную записку на столик и сразу отправился в спальню; отчасти для того, чтобы собственными глазами увидеть, что Шетти ушла, отчасти для того, чтобы найти на кресле мою (её) рубашку и с ней в руках усесться на заправленную постель. Я мягко перебирал её и на секунду даже прижал к носу, явственно осознавая, что со стороны смотрюсь как психически больной человек и что уже восемь тридцать шесть, но ничего не мог с собой поделать. Сейчас десять двенадцать. Вид у меня поразительно свежий, несмотря на то, что я почти не спал и качаюсь при ходьбе как пьяный; здоровье ещё осталось. С великим трудом вытащив себя из спальни, я принял душ с чем-то ароматизированным, побрился, надел что почище и помягче, вычистил туфли, пригладил волосы, собрал рабочие бумаги и даже вымыл пару кружек. Когда прибежал в отдел, Келли странно на меня взглянула, должно быть, очень удивилась. Мистер Скофилд — опоздал, это понятно — но не взъерошенный? Этого быть не может. Может: я сквозь гул написанных «спасибо» подумал, что больше не хочу быть грязнулей номер один, что в жизни у меня и правда стало слишком много беспорядка. Вчерашнее появление Шетти как будто ужасно пристыдило меня; она, дышащая тёплой свежестью, переоделась в чистое, заставила меня постирать ей платье, попросила сумочку со своими женскими принадлежностями и стакан воды, хотя — после всего пережитого — имела полное право улечься в чём попало и где попало. Я же, возвращаясь домой из послерабочего бара, даже не могу собрать и выкинуть бутылки, а ведь меня никто не бьёт, и я работаю на приличной работе, где могу не раздеваться догола. Я думаю об этом и в страшном стыде вытягиваюсь ещё ниже. Невозможно. Посмотри, Лукас, что её окружает, — и всё равно она замечательная. Кто поспорит с тем, что Патриция о нравственности знает в сотню раз больше, чем ты? Никто. Дело не в среде, а в том, что человек носит внутри себя; выходит, что и в борделе можно хранить великую душу, а литератор, окружённый книгами, только и делает, что мучает себя до сорванного горла. Выходит, что так. Оправдываться тяжёлым детством и снами, в которых поёт хор и сверкает воротничок, было бы очень глупо, потому что у парней, вдруг объявляющих себя девушками, дела с прошлым обстоят едва ли лучше. Но Шетти улыбается и живёт дальше, а ты, засранец, всё только дёргаешься. Она написала, что я хороший человек, но правда ли она так считает? Может быть, это такая же кокетливая выходка, как и наш разговор в кофейне, в ванной, как и все шуточки в мой адрес. То, что все проститутки делают по умолчанию, когда остаются наедине с мужчиной. Как узнать, когда они настоящие, а когда играют? Я говорю с таким нажимом, как будто я их знаток, но это не так — я запутался. У меня нет ни малейшего понятия о том, чувствует она что-то в ответ или нет. Метания «грязнули» понятны и лежат на ясном блюдечке, но Шетти? Почему она так ушла? Она испугалась? Спохватилась? Разозлилась? Томми-Джерри? Грейс? Почему? Когда я обрабатывал ей лицо перекисью и наши лица были так близко друг к другу, чувствовала ли она что-нибудь? Когда мы ехали в лифте, молчащие? Когда я взял её за руку на кухне?.. Когда я смотрел на неё в спальне, не смея пошевелиться? Она поцеловала меня в щёку, она сказала, что ей очень жаль мою сестру, она прижималась к моему плечу всю дорогу до кафе, разве всё это заигрывание за деньги?.. Если да, тогда мне остаётся только повеситься. Боже мой. Я говорил: «Как сентиментально, Джимми», а теперь сам похожу на розовый фломастер. Хороший человек, да, да, да? Ночью я ругался на Шетти, доказывая, что я лучше всех, а она взяла и нацарапала это моей ручкой, не думая о том, каким трудом далась мне эта «хорошесть». Если бы она узнала, сколько раз я вскакивал и начинал носиться, сколько времени простоял под её дверью, она бы не обрадовалась. Похоть? Вряд ли. Но и уважения там нет. Напугай я её, позволь я себе очередную хуйню, малейшую боль, — всё бы рухнуло. Поддаться секунде «хочу» и потерять всё её доверие, такое хрупкое, едва выстроенное? Это было бы сущей грязью. Но кто сказал, что она вообще мне доверяет? Никто, конечно, но попробуйте отберите у меня надежду на это, — и я вам что-нибудь сломаю. Я буду до последнего надеяться, что у Шетти в душе есть для меня местечко и что она не сбежала, а просто ушла по срочным делам. Называйте это дистиллированным эгоизмом, или как хотите, мне всё равно. Если бы сбежала, как ночной вор, — записки бы не было, да? Конечно. Очень логично. Но записка была, а в записке: «Вы хороший человек», и ещё про её сестру. Это уже, блядь, не похоже на чёртову формальность, это же практически доверительный, интимный разговор через бумагу. Это что-то другое, не жеманство, не флирт. София! Мне так приятно с тобой познакомиться; надеюсь, ты существуешь в действительности, а не выдумана, чтобы успокоить одного бешеного редактора. Сколько тебе лет? Ты младшая? Старшая? Где ты живёшь? Наверняка не в Лейквью, а в каком-нибудь другом месте или даже в другой стране. Наверняка не знаешь, чем мисс Патриция зарабатывает на жизнь. Мне необходимо успокоиться. В виски опять что-то колется. Вытянувшийся, я вдруг резко сгибаюсь обратно и открываю ящичек стола, в котором лежат салфетки и таблетки от разных гадостей. Аспирин. Приходится жевать его прямо так, без воды — до неё вставать и идти, а если я встану, то, конечно, подойду к окну и тогда окончательно изведу себя, прижавшись к стеклу. Проходили! — знаем. Морщась от горечи, я облизываю губы и перевожу глаза на бумаги, которые уже успел раскидать по всему столу. я уже скучаю по ней чем она занимается сейчас? куда она пошла? о чем думает? В одной из рецензий к «Воспоминанию» Сенкеля каким-то наивным человеком написано: «Почему Шекспир велик? В нём мало обольщения, больше правды жизни. По той же причине велик и Сенкель». Да? Если это правда жизни, тогда я всем рекомендую перестать жить. Мои пауки и черви кажутся милосердными существами на фоне сенкелевского auseinandergefallen, хотя — господи — конечно, конечно, конечно, я прекрасно осознаю, что Бруно равно Лукас, я понял это почти сразу, а окончательно убедился сегодня утром, прекрасно, можно мне не напоминать, не рассказывать, я сам отлично знаю и понимаю, что такой же дурачок, как и он, но разве жизнь, подобная моей, достойна изображения в книге? Разве это что-то полезное, идейное, приятное?.. Кому-то нужное? Нет. Зачем о таком писать? Зачем выносить наружу? Я бы никогда не признался в своих метаниях вдоль и поперёк, а здесь они выжжены в целом триптихе. Или — или я просто нарцисс и выскочка, и Сенкель посмеялся бы, узнав, что я трактую его книги как свою биографию, — я бы очень хотел, чтобы он посмеялся и сказал, что это не так. Я бы очень этого хотел, но пока мне кажется, что я закончу в точности как этот обитатель Франкфурта. Я не люблю цинизма в литературе не только потому, что он выдаёт слабость, но и потому, что сам за ним прячусь и давно хотел бы из-за него выйти. А куда выходить, если даже в книге, которую ты издаёшь, всё до болезненной точности так же, как у тебя в жизни? Куда? я скучаю я очень хочу снова увидеть тебя пятнышко кто дал тебе право уходить вот так кто разрешил вернись ко мне ты оставила рубашку пожалуйста вернись разве ты не видишь какую чушь мне приходится читать и примерять на себя сенкель говорит что мы с Бруно конченые люди а я бы просто хотел поцеловать тебя вернись вернись вернись ко мне Маленький, но уверенный стук в дверь. — Сэр, — приглушённо. — Да? — Я вскидываю голову, как будто испуганный. — Заходи. — Доброе утро, добрый день! Ещё раз, то есть, — щебечет Келли, переступая порог и сразу внося с собой папку с бумагами и большое, суетное, но отчего-то приятное чувство. — Вы знаете, что у меня есть, сэр? — Что у тебя есть?.. Добрый день. — В общем, Сенкель... Спустя время я перебиваю её: — Ладно, ладно Сенкель, он что-то вроде демона в тени, но с ним ещё есть определённость. Я-то боюсь, что тираж «Гусеницы» уменьшат тысяч на пятьдесят… Я говорил нашей дорогой Беннет, с которой мы, чёрт возьми, целых полгода провозились, что она сильно перебарщивает с назидательным тоном и описанием своих выжженных земель в каждой главе, но, ты знаешь, когда дело доходит до замечаний по рукописи, она начинает жутко нервничать. Нет существ более ранимых и чувствительных, чем писатели постапокалиптики, это почти аксиома. — Пятьдесят тысяч? Так много? — Может, даже больше. Пришли первые отзывы, и от прежнего восторга там мало что осталось. — Что делать? Вы думаете, Стоукс будет нервничать? — Не знаю. Цифры всё равно огромные, и Беннет плакать будет от счастья, но Линда не любит, когда что-то идёт не по… Мой телефон скромно загорается, оповещая о новом сообщении, и я прерываюсь. Келли тоже невольно опускает на него глаза, продолжая: — Она… — Подожди. — Я ввожу пароль и в тот же миг хмурюсь, уставившись на горящие буквы, складывающиеся в одно очень знакомое мне имя. Э-Ш-Л-И. Под именем в переписке — фотография Фрэнки в плотной курточке и большой симпатичной шапке и подпись: «Утепляемся». Ребёнок неохотно улыбается. Я, скривившись, шепчу: — Неужели… — Что такое, мистер Скофилд? — Ничего. — Какой хорошенький мальчишка, — улыбается она, всё же наклонившись. — А кто это? — Сын подруги. — Я осознаю, что весь снова покрываюсь бешенством, и спешно блокирую телефон, чтобы сдуру ничего не написать в ответ. Вот, вот опять меня жжёт, жрёт что-то плохое изнутри, а я только-только успокоился. Как же это невыносимо, блядь, тупо и наивно, всё, что ты делаешь, Эшли, как же деревянно и тупо, невообразимо, дёшево, пошло. Ты просил фотку? Хорошо, давай я тебе пришлю, а ты мне скажешь, гей ты или нет? Посмотри, какой он милый. Посмотри, какого малыша ты оставляешь, и ради чего? Её, наверное, очень расстроило то, как я отключился вчера, и мамочка решила перейти в активное наступление. Не пустит, до последнего держать будет. — Келли, — вздыхаю я, дёргая на себе часы, — могу я тебя попросить?.. — Конечно, сэр. — Она устремляет на меня внимательные глаза. — Взять блокнот? — Нет, это безделица. Пожалуйста, съезди в книжный, в любой, какой поближе, и купи мне «Алису в стране чудес». Очень тебя прошу, правда нужно. — Прямо сейчас?.. — Да. Торжественно отпускаю, денежку верну. — Этому мальчику? — Да. — Если это важно, то я конечно съезжу, мистер Скофилд, но у меня правда много дел. — Вот тебе моё официальное разрешение. Это очень важно. — Хорошо, хорошо. — Спасибо. Ни о чём не волнуйся. — Это вы не волнуйтесь так за наших немецких коллег. — Келли снова улыбается, выпрямившись. — Провозились всю ночь, говорите?.. Может, вы хотите кофе? — Нет, мне теперь разве что чай с мятой. комедиант — И то верно. — Она быстро подбирает ежедневник с прикреплённой ручкой и опускает красивую руку на стопку бумаг. — Я тогда пойду одеваться, но посмотрите то, что я вам принесла. Тут отчётность, альтернативный вариант обложки для «Гусеницы» и для «Красных ног», рукопись того парня, что вам понравился, и ещё кое-что. — А Говард, подожди? Говард молчит, зараза? — Как молчит?.. Я его добросовестно вызвонила на прошлой неделе, он обещал вам выслать исправленный вариант первой части к этому понедельнику. — Да, а сегодня уже вторник. Я сейчас сам его вытащу. — У него, может быть, опять творческий кризис, мистер Скофилд… — Про это мне даже не говори. Он думает, что он гений, раз пролез в «Таймс» со своими оккультистами, поэтому позволяет себе эти «депрессивные периоды», как он говорит. Всё болтает и применяет на мне свои риторические приёмы. — Ах, да, он любит заболтать, но… — «Великая вещь, великая задумка», а мне к чёртовой матери это не нужно, мне нужны его тридцать тысяч слов на почте, нормально отчитанные. Вот что такое «великая вещь», это когда работа сделана и просмотрена мной. Он медлит, валяется, потому что ему перепало немножко славы, а издательство опять ждёт, ты думаешь, это хорошо? Она в беспокойстве смотрит на меня некоторое время, затем отвечает: — Конечно нет. — Конечно нет. Я сейчас ему позвоню. — Не ругайтесь на него сильно, мистер Скофилд, это же наш хороший автор. — Я знаю, что хороший. Если бы он не забивал на работу, никто бы не ругался. — У него, знаете, наверное, есть проблемы с алкоголем… Мы общались с его женой. Мне хочется бросить: «А у кого их нет?», но я вовремя останавливаюсь и только отмахиваюсь: — Не оправдание. — Вы нехорошо себя чувствуете, сэр, не звоните ему в плохом настроении. — Иди за «Алисой», Келли. — Как скажете, — качает она головой, поворачиваясь. — Иди-иди. — Задумываюсь, медленно набирая номер нерадивого автора. — Нет. Постой. Постой ещё секундочку, скажи мне, а те внеплановые контракты у Беннет… М… м мож может может может может может может может Может быть, если я опять забью себе руки и голову бумажной работой, то на какое-то время забуду о тебе, пятнышко? Хотя бы на день, хотя бы на пару часов. Может быть, если я буду гореть праведным гневом на Говарда, то перестану возвращаться к тому, как ты почти поцеловала меня? Келли не понимает, отчего я так к нему цепляюсь, ведь он принёс издательству сто пятьдесят тысяч, а я знаю, что если не к нему, то придётся к тебе. Сжалься, Шетти, уйди из окружающих меня вещей, не смотри из каждого зеркала и окна так, как будто укоряешь в чём-то или, наоборот, ждёшь. Пускай на меня в ожидании смотрит только Келли или Линда, пускай мои мысли вертятся лишь вокруг моих авторов, вокруг погрустневшего Фрэнки, Эшли, но не вокруг тебя, потому что богом клянусь Патриция я не могу пообещать, что не стану снова искать тебя. Мне кажется… Мне кажется, ты хочешь, чтобы я нашёл. Вернись ко мне. Вернись.

***

— Нет, я определённо вырву твоему неадеквату ноги, Падди*. Пожалуйста, сиди смирно. — Я не могу. — Что ты не можешь? Почему ты улыбаешься? — Я улыбаюсь, потому что ты так мило злишься, Марго. Всё же хорошо. — Ничего не хорошо. Ты сама говорила, что в последнее время с ним что-то не так, и посмотри, к чему это привело, посмотри, в каком ты виде. Ты звонила Зои по этому поводу? Что это за «человек», у которого ты осталась? — Зои не звонила, но позвоню. «Человек», у которого я была, наверное, в порядке, хотя я жалею, что вот так от него убежала. — Ну, это не Том? — Нет, конечно. Это другой. — Клиент? — И да, и нет. — Посмотри, я тебе сняла, и поправила, и снова протёрла… Не должна кровь течь больше… Что ты говоришь, это «и да, и нет», что это значит? — Спасибо тебе большое. — Что это значит? — Ну что ты ко мне пристала? Друг. — Друг!.. Я думала, я твой друг. — И ты мой друг, Марго. Я тебя люблю. — Ну ладно, обними меня, хорошо. Ненормальная, я всегда говорила, что ты ненормальная. Ты поешь?.. Ты хочешь есть? — Хочу. — Посмотри, какой у тебя вид! Моя ванная в твоём распоряжении, только перестань выглядеть как чучело. — Значит, я чучело? Я вообще-то провела ночь на Голд-Кост. — Нет, серьёзно, нет… Иди умывайся, подожди, потом расскажешь. Вся в крови и на Голд-Кост? Я вчера не поверила и сейчас не верю. — Очень-очень зря, там восхитительно. — Это твой «друг» обитает на Голд-Кост? — Да. — Он симпатичный?.. — У меня разбит лоб и разрушены отношения, а ты спрашиваешь, симпатичный ли мой друг? — Прямо-таки разрушены! Я знаю, как это бывает: пройдёт день или два, и твой Томас примчится сюда или в апартаменты с цветами и сам разобьётся об пол, вымаливая прощение. И ты его простишь, конечно же. — Я ещё не знаю, прощу или нет. У нас был очень плохой разговор по телефону этой ночью, он нёс… Он нёс всякую чушь, плакал. — Плакал?.. Вот этот твой огромный — плакал? — Да. — Дорогая, это всё на твоё усмотрение, давать второй шанс или нет, но я бы не давала, раз сначала бьёт, а потом сам плачет. Нужно иметь к себе уважение, ты понимаешь… Ты говоришь, что этот «друг» помог тебе улизнуть? — Скорее разозлил Томми, чем сделал что-то путное, но да. Столько крови было, а он сказал, что вызовет скорую, если я не пойду с ним, чтобы он достал аптечку… Мы сидели у него в машине, мы сидели так близко друг к другу, ты не представляешь, что это был за момент. У меня всё тогда перемешалось в голове. — Но у вас же ничего не было? — Марго! — Что «Марго»! Только не смотри так! Я чертовски распереживалась, когда ты написала. Где ты, с кем ты, ищи тебя по всему городу! Садишься в посторонние машины так, как будто это нормально. — Всё было хорошо! Он правда помог. Этот человек немного с приветом, как мне показалось, но он меня даже пальцем не тронул. — С приветом, ты можешь хоть раз выбрать кого-нибудь не с приветом? — Всё было хорошо, я говорю, почти целомудренно. — Ну конечно. Настолько целомудренно, что ты осталась ночевать у него. — Ну да, мы поехали к нему, и я осталась, но ничего не было. — Ты серьёзно? — Да, он просто… Просто попросил меня остаться. Даже постелил мне в своей спальне. — Положил тебя у себя в спальне?.. — Да. Одну. — Одну?.. — И постирал платье. — И ни слова, ни намёка?.. — Нет, он, знаешь, даже слегка разозлился, когда я сказала, что «не на вызове». Возмутился, нахмурился, ты знаешь, как это бывает. — Ты обзавелась каким-то рыцарем, Падди? — Я не знаю, кем я обзавелась. Это такой очень беспокойный человек, почему-то всё время встревоженный, ждёт подвоха, и мне кажется… — Остановись на секунду. Ты слышала, что я сказала про ванную, да? Я ухожу готовить завтрак, делай что тебе будет угодно, но выходи ко мне как заново рождённая, ни больше ни меньше. Потом мне расскажешь, кто рыцарь, а кто ждёт подвоха. — Иди сюда ещё раз. — Что, теперь ластишься, да? Ладно, ладно… Ненормальная… Я очень, очень за тебя переживала. Очень. Поверь, если бы ты не приехала и не отзвонилась, я бы, пожалуй, подняла на уши весь Чикаго. — Это ты можешь, я знаю. — Это я могу.