19. Марго
27 апреля 2021 г., 12:53
— Как тот же самый? Тот же самый, который сбежал?
— Да.
— Друг психопата Джимми?.. Который от стыда чуть с ума не сошёл и стул опрокинул, когда убегал?
— Да, да! Как плохо, что ты всё помнишь.
— О боже мой.
— Это он.
— Падди! Это, конечно, не сюр, но очень-очень странно, ты не обманываешь?
— Ну с чего бы мне тебя обманывать?
— Как меняются люди! Правда тот, которого тогда привёл наш идиотина Джимми?..
— Правда тот. Вот тебе и твой рыцарь, Марго.
— Ты обязана мне всё рассказать. Как так вышло? Как так вышло, что… О БОЖЕ, так это же тот разнесчастный, которого Лиза отправила в долгое бессознательное в клубе?..
— Это также тот разнесчастный, который подловил нас около ателье.
— ДА! Да! Я знаю. Всё один сумасшедший! Разве такое может быть?
— Ещё как может, солнце.
— Как же так? Как же так?.. Как он вдруг из испуганной подружки стал рыцарем? Он же… От него же тогда чуть искры не посыпались, в апартаментах… И туалет, туалет… Да, мы думали, что это и был твой нападающий, настолько паршиво он на тебя смотрел! Я помню! Как так?.. Ты говорила, он что-то там встревоженный, ждущий подвоха, да?..
— Да, я думаю, в нём сидит гордыня размером со вселенную, от которой ему самому больно.
— Жалеешь, что ли?
— Жалею.
— Уже влюбилась! Если его так легко задеть, то зачем он дружит с кем-то типа Джимми? С этим-то всё понятно, там просто разврат, крайняя привязанность к своей промежности и ни капли чувства, а друг!.. Он был похож на киношного клерка, как у того… У Финчера. Как ты говоришь, его зовут?
— Лукас.
— Лукавый!
— Но я зову его «мистер Скофилд».
— «Мистер», а в машину тащили как бомжа-обывателя, ничего особенного.
— Нет в нём ни нахохленности, ни бомжа, дорогая.
— А ты уже защищаешь!
— Не защищаю. Ты бы познакомилась поближе, не стала бы так говорить.
— Больно нужно, конечно. Я знаю таких людей, как он, это извечные душевнобольные, во сто раз хуже любого хама. Кстати: сколько пропущенных от твоего медведя?..
— Двадцать-тридцать, не знаю. Я уже не считаю, там на беззвучном.
— Какая он всё-таки скотина, у меня внутри прямо всё поднимается и переворачивается. Тупой жестокий чёрт, а главное, из-за чего? Из-за лукавого, да? Ведь он вас второй раз вместе видит, да?
— Да. Тогда, дома, он рассердился, но ничего не сказал, а вчера… Так…
— Ненавижу.
— Ему показалось, что для обычного клиента я смотрю на мистера Скофилда слишком мечтательно.
— Мразь, мразь, попытался поиграть в патриархат, и не вышло, и ты всё правильно сделала, и лучше бы у него совсем высохли глаза. То, что ты работаешь на Грейс, на это он и ухом не ведёт, а тут — «показалось»! Тупое гнилое собственническое животное.
— Марго.
— Тебе нужно стать лесбиянкой, слышишь? Как можно скорее становись лесбиянкой, потому что вкус на мужчин у тебя отвратительный, отвратный, хуже нет.
— Благодарю.
— Благодарит! Меня зло берёт от одной мысли… Лучше скажи, пока я не взбесилась, — как, как вы снова встретились с этим унылым издателем?
— Если ты перестанешь ругаться хотя бы на минуту, я тебе расскажу.
— Патриция! Это просто так свалилось! Почему ты, почему тебе вся гадость? За что? Я слушаю, прости меня…
— Он сам пришёл.
— Сам пришёл туда, откуда убежал сверкая пятками?
— Совершенно верно, причём в то время, когда ещё не так много народу, часов в восемь или полдевятого.
— Конечно, чтобы свидетелей меньше. А если бы он встретил Джимми, интересно? И девочки, интересно, девочки его узнали? А Грейс?
— А её же не было, и, когда я прощалась, девочки обсуждали кого-то другого, а если бы они увидели мистера Скофилда, то наверняка только о нём бы и говорили. Я им ничего не сказала, только тебе сейчас рассказываю, потому что ты не будешь зря болтать.
— Можешь положиться, если это тайна.
— Пусть будет тайной.
— А как же вы встретились, секундочку, если по понедельникам к тебе приходит Каннингем? Золотой старик, даже жалко, что извращенец.
— Вчера я впервые познакомилась с его женой.
— Что?..
— А вот так.
— Патриция!
— Она пришла… Уж не знаю, как она промелькнула мимо Зои, но пришла и устроила замечательное подобие драки прямо в холле.
— Какое подобие? Жена Каннингема прибежала в апартаменты?
— Да. Прекрасная, очень самобытная женщина, жаль, что она меня увидела и теперь ненавидит.
— Она вас увидела? Что она сделала?
— Мы как раз спускались, чтобы поехать ужинать, и тут вбежала его красавица. «Золотому старику», как ты говоришь, очень от неё прилетело, и в конце концов я осталась без мужчины и без ресторана.
— Тебя не задела?..
— Не задела, я успела уйти.
— Нет, ну ТАК ВСЕГДА, так всегда! Как только меня не бывает на смене, всегда происходит что-то из ряда вон, а когда я есть, так из самого весёлого только тот же Джимми, который думает, что в нём помимо денег видят что-то ещё. Кстати, вот он запугал твоего рыцаря, да? Засмеялся, и того уже след простыл.
— Ну Марго.
— Сила первого впечатления! Прости, я не буду смеяться над лукавым, если тебе неприятно.
— Мне не неприятно, мне всё равно, но он правда заслуживает больше сочувствия, чем издевательств.
— Ну, подожди, примчалась жена, отбили у тебя Каннингема, и что дальше?.. Как ужасно, что меня не было! Их разнимали?
— Да, Дерек с Марком разнимали и потом увели её. Такая бойня… Она, должно быть, очень красивая, когда спокойная и ни с кем не дерётся, кровь со сливками… Увели, и Зои отзывает меня в сторонку поболтать и заодно как бы невзначай попросить, чтобы Грейс ничего не говорили.
— Это понятное дело.
— Это понятное дело… Мы разговариваем, и тут я вижу, что мой дорогой редактор стоит прямо за у неё спиной.
— О боже.
— Он чистый маньяк, особенно в темноте, и глаза точно такие же, какие у него были, когда я тебя провожала. Горящий. Такое чувство, будто у него внутри сидят и дьявол, и маленький мальчик одновременно. Как это нормально описать?
— Я не знаю. Я не знаю.
— Но не злоба, не жестокость, понимаешь? Не ненависть… Что-то другое. Я слышу, что Зои зовёт его как-то не так, не по его имени, и думаю: или это я дура, или она. А он просто представился ей как «мистер Джордан», или как-то так же.
— Он что, придумал себе чужое имя, чтобы прийти? Он действительно думает, что кому-то есть дело до его самовлюблённой задницы?
— Да… Знаешь, когда я его увидела, мне в первую секунду стало почти обидно. Не одно, так другое. Я подумала: ну вот, носился-носился, а теперь пришёл без свидетеля и бог знает чего попросит, а как я откажу, когда Зои тут же рядышком и уже стелется перед ним, потому что видит, что у мистера Скофилда есть деньги? Подумала, что, ладно, может быть, раз он извинился, смотрит как нашкодивший и почти не распускает руки, нам удастся хорошо провести время, и решила подыграть ему… Ты знаешь, в этой обычной дурацкой манере.
— Ну да.
— А он говорит: «Не делай так. Не трогай меня». Я думаю: «Что? Ненормально, разве ты не этого ищешь, дорогой?» А он опять весь нахмурился, съёжился, почернел, как будто перед ним стоит что-то отвратительное и ему физически больно. Ханжа. Я его в машине назвала ханжой, потому что это точно про него.
— Хорошее слово!
— Я говорю: «Если вы пришли сюда опять ругаться на пустом месте, то уходите», и он ещё глубже в себя ушёл, совсем стал похож на воробья. Где-то с минуту стоял, потом достаёт бумажник и выдаёт: «Если я тебе заплачу, ты пойдёшь и поговоришь со мной?» И смотрит так болезненно, выжидающе, я ещё заметила, что у него трясутся руки, когда он волнуется.
— Алкоголик, это понятно.
— Ну Марго.
— Ну дальше!
— Вот тогда я окончательно запуталась. «Поговоришь со мной» — это гораздо шире, чем «переспишь» или это их «поиграешь со мной»… Самое ужасное выражение в мире, я терпеть его не могу.
— Это по меньшей мере странно.
— Да! Что значит «пойдём и поговорим»? О чём? Разве я врач или его подружка?
— И что ты ответила?..
— Я… Согласилась.
— Согласилась?
— Я подумала, что я ему нужна.
— Какой пафос, Падди.
— Марго, ты бы знала, как он зажёгся, когда я сказала, что, мол, хорошо! Как у него загорелись глаза!.. И вот не по-животному, как обычно бывает, хоть убей, но не по-животному, а как-то по-другому, как будто он вдруг обрёл смысл всей своей жизни, и смысл всей его жизни в том, чтобы только держать меня за руку и разговаривать. Страсть, но хорошего рода страсть. Не когда тебе хочется расстегнуть штаны и поскорее залезть сверху, а что-то… Когда тебе очень важно, чтобы человек был рядом и думал о тебе хорошо. Вот такое чувство у него было, Марго. Мне так показалось и до сих пор кажется, и это меня очень тронуло.
— Подожди, правда? Ему было неприятно, что ты его трогала, но он пригласил тебя выпить-поболтать?
— Да.
— Это дикость. Трансфоб, которому нужно излить душу?
— Не трансфоб, а скорее невежда. Цены бы моему редактору не было, если бы он не называл меня «парнем».
— «Парнем»!.. Придурок.
— Я его раз одёрнула, два одёрнула, и он перестал, причём не злился, ничего. Сильно смутился. Думаю, он понял, что это неправильно и говорил так от банального незнания. От непонимания…
— Это всё же его не оправдывает.
— Я, наверное, уже привыкла.
— Не смей привыкать! Я знаю, что тебе очень обидно и что ты очень расстраиваешься. Солнышко, ты же понимаешь, что ты самое женственное создание на свете?
— Надеюсь, что женственное, а не женоподобное.
— Да ты многих биологических дам заткнёшь за пояс, Падди. Поверь мне! Неудивительно, что твой редактор весь так перепутался и перепугался сначала, и всё же вернулся. Дикость! Дикий человек.
— Да, необычный. А ты всегда только и делаешь, что расхваливаешь меня.
— Не улыбайся! Я же не вру, я говорю только то, что думаю.
— Я знаю, знаю. Спасибо.
— Ты красавица, Падди. Ты истинная женщина, и всегда ею была, никогда в этом не сомневайся.
— Так я продолжу?
— Конечно. Прости, если я слишком эмоционально реагирую, просто… Просто да. Я эмоционально реагирую. Я успела по тебе соскучиться. Ты согласилась, и?..
— И мы, никому ничего не сказав, «упорхнули в ночи», как в старой песне. Он, конечно, предлагал наведаться в бар, но я видела, что ещё чуть-чуть — и он снова немножко поплывёт, и буквально за руку довела его до нашей кофейни.
— Где мы с тобой сидим? Где официант с татуировками?
— Да, да. Это даже символично, я как будто привела его подружиться. Он был категорически не согласен на мятный чай, но я взяла и проявила некоторую… Настойчивость.
— Так.
— А себе взяла кофе, и постепенно всё успокоилось и поправилось, хотя мне пришлось сказать ему пару ласковых. Это было похоже на… Знаешь, когда чуть-чуть тянешь за поводок собаку, которая слишком разыгралась, хотя это… Это очень плохое сравнение, нужно другое.
— Очень странное.
— Я просто дала почувствовать, что всё в порядке. При всей его напускной дёрганности, он очень милый, когда позволяет себе не брюзжать хотя бы минуту. Я его поддевала, подшучивала, и ему правда понравилось.
— А, издевалась?..
— Ну чуть-чуть. Мы очень хорошо провели время. Болтали, болтали, я говорила ему всякие глупости, он мне тоже. Сначала он всё смотрел на меня так, как будто я должна его ударить или готовлю вселенский заговор, а потом, когда я сказала, что не смеюсь и правда хочу поговорить, всё пошло как по маслу. С этим человеком вообще очень просто, если раскрутиться, разговориться, и я давно так по-настоящему не смеялась. Вот я говорю какую-нибудь ерунду — и он поддерживает, улыбается, и тоже пытается что-нибудь вставить.
— Это трогательно, но мне всё ещё кажется, что ты воображаешь его лучше, чем он есть на самом деле.
— Вот если бы вы могли поболтать! Всё-таки это правда, что человек лучше всего раскрывается в простом общении, когда на него никто не давит и никто не притворяется. Я умею прикидываться и дурочкой, и заинтересованной, и загадочной, но в тот вечер мне было правда… Спокойно. Было очень хорошо. Мне в последний момент не захотелось отпускать его.
— Посмотри, посмотри, как ты вся краснеешь, когда говоришь о нём.
— Это неправда.
— Слышал бы это Том, дорогая.
— Осуждаешь меня?
— Не осуждаю, а понимаю. Твой увалень оказался выблядком. После его выходки я бы тоже схватилась за первого дружелюбного встречного, даже за такого беззубого бездельника, как твой мистер Скофилд. Всё решает контраст!
— Беззубого бездельника, ему бы понравилось… Но Том… Боже, Марго, мы почти год вместе, и тут такая мерзость. Всё, что мы построили, он в одну секунду испортил своими чёртовыми руками, и теперь я не знаю… Я вообще не знаю, прощу его или нет, и я не знаю, хочу ли.
— Ненавидишь?
— Я не знаю.
— Из-за чего, из-за чего, ты говоришь, он поменялся?
— Ну собака. У Тома недавно умерла собака, его старенький фокстерьер.
— Что?..
— Разве я тебе не рассказывала? Прекрасное создание, которое приходило от меня в восторг, но ему было уже под двадцать лет! Я вообще не знала, что собаки столько живут, а Томми, наверное, думал, что Яжи — вечный, и просто рассвирепел, когда тот умер. Он был в бешенстве, а потом, я тебе говорила, ушёл в какое-то подобие депрессии. Как ты это называешь? Эмоциональные горки?..
— Эмоциональные горки… Господи помилуй.
— То туда, то сюда. Я очень люблю животных, а в собаках, считаю, вообще нет недостатков, но такое помешательство, а Томми правда помешался, — это только губить себя и окружающих. Ужасно… Это было и есть настоящее горе для него. Я бы никогда не хотела снова это пережить, и я вообще, если честно, нутром чувствовала, что он когда-нибудь доберётся и до меня. Физически. Вот он мечется-мечется, ищет пятый угол, пытается убедить себя, что всё кончено и Яжи не вернуть, а потом раз — и я попадусь под горячую руку, и он меня прихлопнет. Вот он и прихлопнул, как только к трауру прибавился мой дорогой редактор. Том как будто дошёл до точки невозврата, в нём всё это скопилось, и он меня ударил.
— Господи, но собака! Из-за собаки!
— Да. Представь, как сильно он был к ней привязан, ведь Том никогда меня не трогал. Никогда. Он сам был как собачка. Я тебе рассказывала про подарок на день рождения.
— Больной человек. Из-за собаки!
— Яжи плюс мистер Скофилд, и вот я хожу с пластырем.
— Ты серьёзно? Пытаешься шутить? Никакая ревность не даёт ему права расшибать тебе лоб, Падди. Дай мне его номер.
— Что?
— Дай номер!
— И что ты ему скажешь?
— Что он дерьмо! Что ты — не подушка для выплёскивания каких-то эмоций! Мне нужны мои сигареты.
— Ты очень много куришь последнее время, я заметила.
— Жизнь! Где?
— Ну вот… Возьми.
— Спасибо. Я очень, БЕСКОНЕЧНО злюсь, и я не должна этого говорить, но пока мне лучше дальше послушать про твоего пьяницу. Я не знаю почему, он всё же тоже мерзавец. Ты продолжишь?.. Машину Томми я всё равно подожгу, не переживай.
— Прекрати.
— Где зажигалка… Хватит, хватит! Хватит относиться к подонкам так, как будто они не подонки. У тебя есть эта «святая» черта, которая меня раздражает, но я хочу послушать про лукавого. Рассказывай дальше.
— Не буду, пока ты не успокоишься.
— Ну прости меня. Видишь, я спокойна? Видишь?.. Я закурила и уже очень спокойна, Падди. Прости. Я просто очень тревожусь за тебя всё время.
— Что мне ещё рассказать? Я остановилась на кафе?
— Да, да, ты безумна, он безумен. Шуточки у вас общие появились, ты сказала.
— Да, это очень смешно и очень странно, но мы играли в «Правду или ложь», и он вёл счёт, знаешь, на салфетке… Откуда-то из пиджака вытащил ручку, литератор. Мне всё казалось таким милым. Видишь, я почти не притворялась, а уж он тем более. Признался, что не верит психотерапевтам, красил челку в колледже и никогда не спал со стюардессами. Последнее, конечно, мне не очень нужно было знать, но всё же. Он оплатил счёт, придержал дверь… Есть ощущение, что у моего редактора честная и незлая, только очень запутавшаяся голова. Сложный-сложный, но в то же время такой простой. Ещё я заметила, что он смотрит на людей очень настороженно, а на меня — ну, после того, как мы подружились, — с какой-то нежностью.
— Прямо женский роман.
— И знаешь, какие жёсткие у него руки? И щетина, он весь совершенно колючий, и внешне, и изнутри, а вот если не трогать его лишний раз — это самый заботливый человек на свете.
— Плохие сигареты.
— А?..
— Я слушаю дальше.
— В общем, мне показалось, что он хороший человек. Мне жаль, что я на него накричала, когда мы убежали от Тома.
— Что ты сказала?..
— Что-то неприятное.
— Ну что?
— Что он везде носится и не имеет права говорить, что Томас придурок, потому что сам ничем не лучше. Я сказала, что будет прекрасно, если он уйдёт, и вот тогда глаза у мистера Скофилда потухли, и он просто… Просто встал как оплёванный. Стоял и смотрел на меня.
— Это даже как-то жалко.
— Да, потом я извинилась.
— Зачем!
— Затем.
— И что, вы пошли к нему в машину?
— Да… Эти мужчины с их «фордами» и «ауди», они никогда не используют их по назначению. Один следит, другой врачует.
— Ты говоришь, это был интимный момент?
— Когда он возился со мной и аптечкой? Да, это было… Это было очень… Это было странно.
— Странно?
— Он… Я не буду ничего говорить.
— Ну мисс Кеннеди.
— Это было похоже на секс, но по-другому. Я…
— Ха-ха-ха!
— Ну перестань!
— Прости! Прости!
— Это было похоже на поцелуй без поцелуя. Представь, прекрати смеяться: пустая парковка, абсолютная тишина, никого нет, только мы, его машина, и он постоянно просит меня не беспокоиться, переживает, опять у него чуть-чуть дрожат руки, он щёлкает аптечкой и с великой, великой осторожностью начинает обрабатывать мне лицо. Я даже сомневаюсь, что он дышал в ту минуту, настолько был… Сосредоточен. Он переживал, что мне может быть больно, Марго. Никто никогда не относился ко мне с такой аккуратностью. Жёсткие-жёсткие, грубые, неприятные руки — а вот сколько скрытой чуткости, ты понимаешь, о чём я говорю?..
— Какие у него были глаза? Такие же беспокойные?
— Да, но вблизи, кстати, видно, что они на самом деле голубые, а не серые, как кажется издалека. Это могли бы быть очень яркие и очень красивые голубые глаза, если бы их обладатель не жил так, как будто под ним разверзнута бездна.
— Как витиевато! Я уже готова заплакать.
— Марго.
— Всё-таки зря его жалеешь, зря.
— Как случилось, что ты такая циничная?
— Я видела много людей и знаю их лучше тебя. Не обижайся, но меня таки держит ощущение, что ты просто нарисовала мистеру Скофилду кучу качеств, которых у него в самом деле нет.
— Я и говорю. Вам бы пообщаться, ты бы меня поняла.
— Ну-ну.
— Устроить очную встречу? Сразу поймёшь, «подходит» он мне или нет.
— Ты это серьёзно? А как же медведь?
— Я шучу.
— Лучше расскажи про Бережок.
— Про тот, который Золотой?
— Про тот, где живёт редактор, который позволяет людям бескорыстно спать в его кровати.
— Восхитительное место! Очень красиво, очень! Так чисто, тихо, огни, палисадники… У мистера Скофилда светлый высокий дом, огромный, огороженный комплекс. Очень, очень здорово. Я боюсь себе представить, сколько всё это может стоить. Холл, лифт — как в центральном отеле, да и в его квартире было бы очень уютно, если бы не столько мусора вокруг.
— Холостяцкое жилище?
— Что-то вроде.
— Прямо помойка?
— Ну, не «прямо помойка», но прибраться бы стоило. А вообще потрясающе. Ванная под мрамор, паркет, балконище, на котором только пить чай в свете заката и листать журналы, высокие потолки… Знаешь, и столько книг! Весь пол в спальне, подоконники, прихожая, тумбочки, всё в книгах! Все полки в книгах, причём я узнала только парочку. Я подумала: бедный человек, столько прочёл и до сих пор не вычитал, как стать счастливым, только ещё больше запутался. Он потому, наверное, курирует отдел страшилок, что они ему ближе всего в жизни.
— «Отдел страшилок»?
— Да, он сказал, что как бы возглавляет хоррор-литературу в издательстве.
— Интересно. Что дальше?
— Ничего. Ну, он дал мне свою рубашку, чтобы я переоделась, постирал платье под моим чутким руководством, и всё. Потом мы легли спать.
— Уверена?
— Что?
— Уверена, что «всё»? Глаза у тебя что-то вспоминают.
— У меня всё нормально с глазами.
— Он точно вёл себя прилично?
— Да! Да.
— Расскажи.
— Меня смутила пара моментов, но всё было хорошо.
— Что он сделал?
— Ничего.
— Падди.
— Это просто… Ничего.
— Пад-ди.
— Я кое-что подслушала.
— Что ты подслушала?..
— Его разговор по телефону, ничего особенного.
— Лжёшь.
— Ну ладно! Мне показалось, что он говорил с кем-то вроде… Бывшей жены?
— Что?..
— Мне показалось, что он делит ребёнка с бывшей женой.
— Какого чёрта? Ты думаешь, он женат?
— Я не знаю. Я не должна была стоять там и подслушивать, но он так громко ругался на какую-то женщину, которую называл Эшли. Он говорил, что она не даёт мальчику выбора и что ему не должно быть дела до их ссор.
— Похоже на предразводные разборки, да.
— Да, и он звучал как отчаявшийся человек. Потом она как будто что-то ему сказала, и он мертвецки побледнел и весь заметался. Даже со стороны было страшно наблюдать. Какое-то пограничное безумие, увидел меня и посмотрел как-то сквозь. Я знаю, что такой взгляд бывает у больных шизофренией.
— Точно, точно.
— А вдруг это из-за меня?
— Развод из-за тебя?
— Хотя это глупо.
— Нет, нет, почему? Вдруг он осознал свою истинную сущность?
— Я говорю серьёзно, а тебе лишь бы посмеяться лишний раз.
— Я тоже говорю серьёзно, только не творю из этого драму.
— Эшли — должно быть, та девушка, которая… Ты не помнишь, не видела?.. Я не должна об этом столько думать, да?
— Кто же тебя знает? Раз столько сомнений и переживаний, то, может быть, мистер редактор и вполовину не такой простой и милый, как ты пытаешься себя убедить. Ты говоришь, с ним случился припадок?
— Нет… Да? Нет, «припадок» — это слишком громко сказано, но жутко было, жутко. После того, как он оборвал звонок, я подошла, поцеловала его, и он схватил меня за руку и очень долго держал, причём молча. Я удивилась, подумала, что это ничего, пусть держит, но потом он так её сдавил, что чуть не сломал. Мне даже пришлось самой её вырвать.
— Серьёзно?..
— Вот эта вещь показалась мне «дикой», как ты любишь говорить. Я всё время смотрела ему прямо в глаза, хоть он и пытался их спрятать, — и вот в тот момент они были мокрые и блуждающие, как у пьяного. Он как будто даже сначала не осознал, что сделал мне больно, настолько ушёл в себя.
— Бездельнику не понравились твои заигрывания в борделе, но при первой же жизненной трудности он схватился за тебя как за спасательный жилет?
— И ещё он очень долго стоял в спальне, когда мы уже прощались и желали друг другу спокойной ночи. Стоял и не уходил, и опять молча.
— От такого — бежать на все четыре стороны, Падди, а ты ночевать осталась.
— Но, может быть, ему нужна помощь?
— Или кое-что другое.
— О чём ты говоришь?
— Да я всё не могу поверить, что человек такого рода мог лично притащиться за тобой в наш дом развлечений, а потом «по-дружески» постирать тебе вещи и уложить спать без продолжения. Для чего, спрашивается, приходил, просто поболтать?
— А вдруг да?
— Скорее всего нет, ведь он рисковал своей никому не нужной репутацией. У меня есть теория.
— Наверняка что-то оскорбительное, но расскажи.
— Я думаю, в нём взяла верх природа. Он всё скрывал, что хочет тебя, потому что страшно боялся своего же естества, но на кухне и в спальне, эмоционально расшатанный к вечеру, чуть не сорвался. Вот так, очень просто.
— Нет.
— Да.
— Нет.
— Да, это простой вердикт. И не может быть так, чтобы мужчина искренне заботился, возил на машине, стелил постель и делал прочую чушь без скрытого желания тебя поиметь. Они так устроены.
— Ты говоришь как героиня плохого сериала.
— А кто я?.. Вот ты, Падди, очень умная, но такая глупая. Ты знаешь, что самые крикливые гомофобы суть самые ярые голубые? Прекрасно знаешь, всё так же и с твоим Скофилдом. Если ты видишь литературного редактора, у которого едва не выступает пена на губах, когда ему говорят: «Тебе понравилась транследи!», то это первый признак того, что ты действительно ОЧЕНЬ ему понравилась. И под «понравилась» я имею в виду не только это банальное «я несчастен, мне нужно, чтобы кто-нибудь хороший со мной поговорил», но ещё и похоть. Желание прикоснуться, трахнуть. Желание чего-то экзотического, другого, ещё не испробованного и как будто запретного. Общество или воспитание сказало мистеру Скофилду, что люди, которые меняют пол, идут против плана господнего, и он сделал вид, что поверил, а сам-то в глубине души подумал: «Как бы я хотел с ними познакомиться!» Ты меня понимаешь? И всегда это в себе носил. Такой человек может спать с кем угодно и даже жениться, но в нём всегда живо влечение к тем, кто на него не похож. Вот почему твой редактор ото всех спрятался, а с тобой заговорил и потом унёсся, как кошка, которую прогнали с подноса с колбасой, вот почему! Он бы никуда не ушёл, если бы вы были наедине. Ты понимаешь?.. Он зависим от чужого мнения, даже от мнения Джимми, но, если бы его не было, он бы остался с тобой. Вот почему он так боится твоих прикосновений — они ему очень нравятся, но ему не нравится, что они ему по душе. Потом сам же не выдержал, схватил и держал до посинения! Это как отдёргивать руку от воска свечи, а потом залить им всю ладонь. Знаешь, знаешь, почему он прячет глаза? Он не смотрел на тебя, когда просил остаться, да? Не смотрел? Или смотрел?
— Я не помню.
— Я думаю, что нет, потому что ему было стыдно перед самим собой за такую слабость. Он очень хотел, чтобы ты осталась, и это был чистый-пречистый эгоизм. Ты говоришь, он рассердился, когда ты сообщила, что «не на вызове?»
— Рассердился.
— Потому что ты ткнула его носом в самую правду. Он бы очень хотел, чтобы ты «была на вызове» и чтобы он мог снять с тебя твоё прелестное испачканное платье.
— Перестань, я прошу тебя.
— Отсюда и оцепенение, когда ты попыталась его прогнать, отсюда и нежность в машине. Отсюда и злость на жену, которую он больше не хочет, и всё его безумие — представь, каково жить в перманентном страхе, что тебя «раскроют»!
— Марго…
— Ты говоришь, он оставил тебя одну в спальне и даже пальцем не тронул?
— Перестань.
— Но почему он так долго стоял, солнце, ты знаешь?
— Я думаю, он очень хотел что-то мне сказать, но не решился.
— Нет, Падди, он очень хотел остаться и лечь с тобой. Он страшно этого хотел, и лёг бы, если бы был злым человеком, но вот единственное, за что его можно похвалить, — он не злой и не преступник, и, наверное, по-своему дорожит тобой.
— Перестанешь ли ты когда-нибудь так резко судить о людях, с которыми никогда лично не говорила?
— Перестанешь ли ты когда-нибудь притворяться, что все люди желают тебе только добра? Перестанешь или нет? Я же пытаюсь предупредить и предостеречь тебя, чтобы ты не обольщалась лишний раз! Осознаёшь это?
— Стряхни пепел с сигареты.
— Ты осознаёшь, Падди? Я говорю, что твой пьяница испытывает к тебе понятные физические чувства, но я же не отрицаю нравственной и эстетической стороны вопроса. Я почти уверена, он искренне и помогал, и смеялся, и шутил, но, умоляю, только не думай, что ему этого достаточно, что ты нужна ему только для душевного исцеления, безо всякой «подпорки» в виде сексуальной фантазии, потому что это не так. Ещё раз: люди, подобные этому хоррор-редактору, могут дёргаться как угодно, но они скрывают правду. Те, кто орёт, а потом ни с того ни с сего возвращается за добавкой позора, определённо надеются на что-то помимо разговоров в кофейне. Ты сама отлично это знаешь и понимаешь, Падди, разве нет? Разве нет, золото? Послушай… Ну, что ты? Расстраиваешься? Послушай… Ты не согласна?
***
Марго — огненно-рыжая, с длинной шеей и тонкими, чуть нервными чертами — опускает руку на ладонь подруги, беспокойно проклиная себя за неугомонный язык, но подруга — едва вышедшая из душа, переодетая в простую льняную пижаму, нога на ногу — отстранённо хмурится, разрывает прикосновение и отворачивается, подпирая подбородок тыльной стороной. Обе молчат. В окно к ним заглядывает полуденное солнце.
Примечания:
Спасибо, что вы здесь! Главы отчего-то становятся всё больше и больше :)
