Бульварный роман

— Стефани.? — едва не потеряв дар речи от удивления сумела вымолвить Вероника, — Skąd tu jeste? Услышав чужой голос Элизабет не смогла сдержаться от любопытства, и выглянула через дверной проем, на входную дверь. За Вероникой стояла молодая женщина, наверное, младше Элизабет, ей было около двадцати — двадцати трёх лет, ровесница Вареску. Внешне она имела малое сходство с Ронни, да и по польскому говору было понятно, что они, скорее всего, связаны кровным родством. На ней было дорожное клетчатое платье. Русые волосы доходили до плеч и не были собраны. В руках она держала чемодан, только что снятую с головы шляпу, украшенную лентами, и небольшую черную собачку, скорее всего, йоркширского терьера, который слегка потявкивал, сорванный с привычного места. Она явно устала с дороги, но тем не менее, была настроена довольно решительно, судя по интонациям. Элизабет не совсем понимала, о чём идёт речь, но вполне могла догадываться. — No oto gościnno, siostryczko. Może w końcu puścisz mnie, ile ja tu będę stojała koło drzwi? Вероника отошла, освободив ей проход и Элизабет смогла подробнее разглядеть незнакомку. Да, девушки и впрямь были похожи, если не считать одной важной детали — глаза незнакомки были цвета льда, голубые и отстранённо глядящие. — Czy możesz zrobić herbatę? — Chwilę. Она проводила её на кухню, что удивительно для обычно болтливой Вероники — молча. Что-то явно было не так. Пока Ронни разливала по чашкам дымящийся чай, чёрный, дешёвых сортов, но не такой уж и плохой на вкус, гостья разглядывала помещение, где оказалась. Чемодан и шляпа были оставлен в прихожей, собака взята на руки. — Przynębiające miejsce, — заключила она. Вероника проигнорировала это замечание, и подала чай, также не проронив ни слова. Она поставила на стол три чашки и крикнула: — Элизабет, иди сюда! Мне надо кое-кого тебе представить. Элизабет тут же появилась на кухне, сгорая от любопытства, кто же такая эта странная гостья и почему Вероника так обеспокоена её проявлением. — Элизабет, это Стефани Вареску. Стеша. Моя кузина, — на её лице ничего не дрогнуло, ни тени улыбки. — Czy to jest twoja kochanka? — насмешливо произнесла Стефани. — Zamknij się! — Что она сказала? — Не важно. Она не очень хорошо говорит по-английски, просто буду переводить её слова. — Да-да, правда? В отличии от тебя, Ронни, я не прогуливала уроки твоей матери. — Нас учили дома. Родному польскому, арифметике, точным наукам, истории искусств, и в качестве иностранного — французский. Но моя мама также преподавала нам английский. — И ты чаще всех отлынивала на уроках английского! — Клевета! — В целом, закончим бесполезный спор. Ты же догадываешься, зачем я здесь? — Конечно. Потому, что Анастасия не умеет держать язык за зубами. — Вот только этого не надо! Она сделала так, как будет лучше тебе, Ронни. — Лучше? Позволь спросить, Стефани, как же ты нас отыскала? — Просто: сначала побывала по адресу, что ты оставила Анастасии — там сказали, что и понятия не имеют, где вы. — То есть, у дядюшки Элизабет? — Возможно. Расстроившись, и не зная, что мне делать, я ехала в такси, чтобы остановиться в какой-нибудь гостинице и продолжить поиски. По дороге разговорилась с водителем, попросила посоветовать какой-нибудь ресторан, чтобы мне поужинать. А он мне и говорит «Да вот, в той же гостинице, где Вы собираетесь остановиться, внизу есть неплохой ресторанчик. Там одна полячка нынче выступает, поёт то есть — до чего душка!». Тут же у меня закрались подозрения, и разузнала у него, как же зовут эту певицу. «Не помню, на «в» кажется как-то…» — «Вероника, может?» — «Да-да, именно так!». Разузнала я в том ресторане, где же ты проживаешь, даже паспорт им пришлось продемонстрировать, чтобы увидели, что у нас одна фамилия. — Ну, раз так… Рассказывай, как же по-твоему будет лучше для меня. — Собирай вещи. Завтра вечером сядем на пароход до Франции. Оттуда на поезд в Варшаву. Через неделю будем в Польше, — решительно заявила Стефани. — А теперь скажи мне, только медленно, зачем мне в Польшу? — Это твоя родина, Вероника. Ты должна жить дома и работать со всеми в красильне. Лёгкий ветерок раздувает их волосы. На головах венки из одуванчиков, как маленькие короны. Принцессы своего лугового королевства, что простирается от забора до берега реки. В конце улицы, что иронично была названа улицей надежды, стоит старое двухэтажное здание, на первом этаже которого располагается красильня, а на втором проживает клан Вареску. За домом простирается лугообразный пустырь, а за ним маленькая речушка. За речушкой начинается лес. Всё это — обитель детей Вареску, диковатого, шумного племени ребятишек, приходящихся друг другу кузенами. — Ой, правда? Стеша, нашей родины уже нет на карте. Их родина действительно не Польша. Их родина — это их детство, и его действительно больше нет. Назад вернуться нельзя. Их детство кончилось ровно в тот момент, когда… — Опять ты начинаешь! Ронни, Польша — наша родина. Мы наконец получили суверенитет, ты должна как никогда поддерживать наше правительство! Проявить патриотизм! — Нет, Стеша, нет. Ты думаешь, я буду вместе с тобой и дедом по вечерам чертыхать коммунистов, а днём пахать в поте лица на «дело нашей семьи»? Стешечка, знаешь, что мне светит при таком раскладе? Ничего! Ты свято веришь, что всё достанется именно тебе, и имеешь на то право, ты — любимая внучка. Но не я. Они всегда относились к нам с матерью как к третьему сорту, потому, что мой отец — неизвестно кто, даже я о нём ничего не знаю! Не такой жизни я хочу, Стефф. Я всегда мечтала блистать на сцене, тебе это прекрасно известно. — Но ты блистаешь в только чужих постелях, Ронни! — язвительно ответила она. — Так, а тут ты уже переходишь все возможные границы. Может, тебе напомнить, из-за чего я такой стала. Или вернее, из-за кого, да, Стешечка? — последнюю фразу она произнесла полушепотом, от чего Стефани вздрогнула, сдерживая слёзы. «Макс, прошу, не уходи, я же люблю тебя!» — Это было давно, Ронни. Это стоит просто забыть, выкинуть из наших жизней. Это больше не имеет никакого значения. — Не правда, Стеша. Ничего не проходит даром, — продолжала шептать она. — Да замолчи уже! — в ярости крикнула Стефани. — А, так тебя это задело! Не смогла долго делать вид, что ты стала сильнее и мудрее. — Да, я действительно стала сильнее и мудрее после этого! А ты лишь катишься вниз, по наклонной! Мало того, что ты спишь с каждым встречным мужчиной, так ещё и связалась с женщиной! — сказала Стефани, указывая на Элизабет. — Если бы мы были чуть помладше, и здесь не было бы Лиззи, я бы тебя ударила. В детстве они частенько в шутку дрались. Катали друг друга по полу, отбирая друг у друга вещи, а иногда и письма, ломая на своём пути вещи, выламывая двери и, если кто из младших домочадцев попадался под горячие руки, доставалось и ему. «Отдай, отдай! То, что мне пишут — не твоё дело!» «Верно! Не моё, а общественности!» «Ну, и что вы тут устроили? — разнимала их бабушка Ядвига, — Живо разошлись, а то сейчас деда позову!» «Это она первая начала!» «Нет, она!» — Тебе не знакомо слово «любовь»? Я люблю эту женщину, и ни за что её не брошу, — она посмотрела на Лиззи. — Так значит, это правда? Ронни, я всё прекрасно понимаю, после той истории ты могла разочароваться в мужчинах, но это же не повод… — Меня всегда в равной мере интересовали мужчины и женщины, тебе это должно быть известно. — Нет, это я понимаю, но какое у тебя может быть будущее с женщиной? — Счастливое, не поверишь! — Вот именно ради того, чтобы твоё будущее было счастливым я и приехала. Здесь ты ничего хорошего не найдешь, а дома… — Истинное счастье я обрела именно здесь, в Британии. И я не могу бросить её здесь, одну, в такое тяжёлое время… — Она своими проблемами лишь влечёт тебя за собой, на дно! — Откуда тебе знать, какие у нас проблемы? — Я и знать не хочу, дорогая. Мне хватает и того, что я услышала от Анастасии. И это уже ужасно. — Мой вердикт — я никуда не еду. Спорить со мной бесполезно. Если ты всё, проваливай, — её голос звучал твёрдо и резко. — Ронни, ты невероятная сука! Ты знаешь, что я примчалась к тебе, не раздумывая, бросила всё, как только узнала, что у тебя проблемы. Я лишь пытаюсь тебе помочь. — А когда я просила кого-то о помощи? Ты уже однажды помогла мне, и помнишь, чем это кончилось? Помнишь, как я оказалась в одной постели с тобой и Новаком! А напомнить, что случилось дальше?! — уже кричала на неё Ронни, — Мне ведь не страшно, я скажу! Он… — Закрой свой рот! — остановив её на полуслове вскричала Стефани, кинув на пол чашку с недопитым чаем, — Ты и представить не можешь, какого мне было! Ты не любила его по-настоящему! — О, ошибаешься, дорогая Стеффани. Я любила его. Любила, как собака — преданно. Сказал бы прыгнуть с моста — прыгнула бы, не раздумывая. Но свою сестрёнку я любила больше. Я готова была пожертвовать своим счастьем ради него, я молилась, чтобы он женился на тебе! Но, как видишь, мы обе оказались в дурацком положении… — Этого не может быть… — испытывая ужас осознания отшатнулась назад Стеффани. — Ещё как может, — с горечью ответила Вероника. — — Ты врёшь! — со всей накопившейся злостью воскликнула Стефани, готовая накинуться на Ронни. — Девушки, девушки! Давайте все успокоимся, присядем и просто поговорим. Вы наконец объясните мне, что происходит, — вмешалась сохранившая рассудок Элизабет, понимая, что зреет нечто очень нехорошее. — Лиззи, я просто не хочу, чтобы ты копалась в этом дерьме, — дотронувшись до её плеча пояснила Ронни. — Нет уж. Расскажи ей, — перебила её Стефани. Давным-давно, в одном далёком королевстве жили две принцессы — Стефани и Вероника, коронованные венками из полевых цветов. Днями напролет, от рассвета до заката, они плели из нитей ветра, лучей солнца, паутинок и росы чудное полотно — собственную жизнь. Они пели, смеялись, варили вино из одуванчиков, ни о чём никогда не беспокоясь. Но однажды, однажды в их королевстве появился прекрасный юноша, звали его Макс Новак. Сёстры тут же полюбили его, с первого взгляда, и сердца их больше им не принадлежали. Ссориться они не хотели, и решили, что им ни к чему делить его — можно же любить друг друга втроём… Они и любили. Любили — любили — любили — любили и так до бесконечности. Только сердце Макса было чёрствым, как камень, и даже нежность двух сестер не могло его смягчить. Он женился, но не на одной из них. На девушке — аристократке, что сочли хорошей партией для него его родители. Но самое страшное — ему она тоже нравилась. Сердца принцесс были разбиты. Они винили во всём друг друга. Не в силах справиться со своим горем, они сожгли своё королевство, бросив спичку в сухую траву. А вместе с лугом сгорело и их детство… Они говорили оставшийся день и целую ночь. Говорили — пили — рыдали — кричали и снова рыдали. Наконец, на рассвете, Стефани сказала: — Ладно, Ронни. Прости меня. Если ты и вправду любишь эту женщину, оставайся. Через несколько дней Стефани Вареску стояла на палубе парохода «Виктория», отбывающего во Францию. Она махала рукой в белой перчатке, держа в другой чемодан и собаку на поводке. Подол белого платья развевался на ветру. В лучах солнца она казалась лёгкой и свежей, будто сошедшей с рекламных плакатов женщиной, с безупречной улыбкой. Внизу, в толпе, стояли Вероника и Элизабет. Они держались за руки и махали ей в ответ. Это была их последняя встреча. Уже после того, как пароход отплывет и будет рассекать своим мощным корпусом воду, когда Вероника и Элизабет сядут за стол пить чай, Стеффани Вареску зайдёт в свою каюту, поужинав в компании одного молодого человека, которому она, как ей показалось, приглянулась, хотя он даже имени её не знал — она представилась просто, пани Вареску. Она бросит взгляд на раскрытый чемодан, лежащий на кровати, и подумает, что неплохо было бы достать оттуда лекарство от мигрени, которая в последнее время частенько её мучала. А через несколько секунд её дверь тихонько откроется, и ей, не успевший что-либо сообразить, перережет глотку тот самый человек, с которым она несколько минут назад сидела за одним столом, принявшем её за Веронику Вареску. Кровь будет стекать по шее, как алое колье, и окрасит ворот платья. Её пёс будет жалобно скулить возле её остывающего тела до тех пор, как её не найдут.