Бульварный роман

«Вчера, 24 ноября 1921 года, на пароходе «Виктория», следовавшего из Глазго в Ниццу, было совершено убийство двадцатилетней Стефани Вареску. В семь часов по лондонскому времени, через нескольких часов после отправления парохода, неизвестный перерезал ей горло в её же каюте. Убийца до сих пор не найден, но предполагается, что это сделал один из пассажиров» — черным по белому было написано в утренней газете. Её плечи содрогнулись, из глаз тут же хлынули слезы, и она, сжимаясь, скулила, не в силах справиться с раздирающей изнутри болью, обжигающей её душу. К горлу Элизабет подступил ком. Она не смела ничего сказать, даже пошевелиться. «Зачем я только дала ей эту чёртову газету» — проклинала себя она. Осторожно и несмело она попыталась дотронуться до Вероники, но эта дернулась, давая понять, что ей ни к чему сейчас прикосновения. Наконец, когда поток бессвязных рыданий был окончен, Ронни смогла произнести членораздельное предложение: — Это я во всём виновата, — заключила она. — Но Ронни… — попыталась возразить ей Элизабет. — На её месте должна была быть я! — Никто не должен был быть на её месте, это лишь роковая… — Не смей говорить, что это лишь случайность! — в ярости перебила её Вероника, — Это закономерность! Чёрт возьми, это мне надо было быть в той каюте! Это я должна была умереть! Зачем, зачем, я только решила остаться здесь! Если бы я уехала, всем бы было легче. И тебе, и мне, и, глядишь, Стефани была бы жива! — Вероника, но ты же не могла этого знать!  — Им нужна была я! — не слушая Элизабет кричала Ронни. — Кому им? — Только не делай вид, что ничего не понимаешь! Это снова дело рук Бисмарка! Или же, вернее… Чёрт возьми… Как я раньше не додумалась… Сколько бы обиды у Яниса не было на Сильвера, как бы ему не было больно от того, что Сильвер разбил ему сердце, Янис бы не мог… Да это же в Дорис дело! Вот где собака зарыта! — наконец осознала она. — — Постой, постой, какое ещё разбитое сердце? — потрясённо забормотала Элизабет. — Есть одна вещь, Лиззи, которую я так и не осмелилась тебе сказать, но, похоже, самое время, нет смысла больше утаивать. Знаешь, почему я была так уверена, что Бисмарк на мне никогда не женится? Янис любил твоего мужа. И за некоторое время до его смерти, Янис, наконец, решил ему открыться. Но тот в самой грубой манере дал ему понять, что с такими как Янис он не желает иметь дело. Он был ужасно подавлен, ходил как сам не свой неделю, ни ел, ни спал. Единственной, кому он смог довериться стала я. — Ронни, Ронни, что мне теперь делать? — Яниса трясло, он был на грани, он крепко сжимал руку Вероники, надеясь найти в ней хоть грамм поддержки. — Понятия не имею, Янис, — она старалась говорить мягко, стараясь успокоить его, — Мы, выходит, товарищи по несчастью. — Выходит так. Но, Ронни, ты сама знаешь, как относятся к таким, как я. А он легко может… — Но он же не самый дрянной человек, верно? Я же не просто так полюбила его. Хотя, иногда и сама ума приложить не могу, почему. — Ронни, пообещай, пожалуйста, что никому не расскажешь о нашем разговоре. — А Дорис знает? — Дорис — нет. Нас с ней связывают лишь рабочие отношения, хотя, ты сама видишь, как она ко мне относится. Наверное то, как я бываю резок с ней, несправедливо. — Да ладно тебе… Мне, временами, кажется, что она не такой хороший человек, как желает казаться. Я обещаю, что никому и никогда не скажу, — ответила она ему и, после, поцеловала. — И я поклялась, что эта тайна уйдет со мной. Только что я нарушила эту клятву, но он, убив мою милую Стешу, убил и меня. Я почти ходячая покойница. Вторым ударом для него стало предложение Сильвера разделить бизнес, для того, чтобы их боле ничего не связывало. Знаешь, это всё действительно моя ошибка. Когда я переехала к вам с Сильвером, я стала уделять Янису слишком мало внимания, хотя именно в тот момент ему нужна была моя поддержка. Вот он и нашёл поддержку в лице Дорис. А она всегда меня ненавидела, всегда! Она думала, что Янис меня любит и собирается на мне женится! Какая глупость! Если бы она только знала… Теперь она мстит мне! Элизабет не знала, что ей и думать. Слишком много всего разом на неё свалилось, всё было слишком сумбурно. Смерть Стефани, любовь Яниса к Сильверу, причастность к этой истории мисс Бэнкс… — Лиззи… Я так больше не могу! Не могу и не хочу так жить! Хочу домой, к маме! В Польшу, да куда угодно, только подальше от этого всего! — она снова начала захлёбываться слезами, — Я просто хочу… Хочу чтобы Стефани была жива… Хочу чтобы Сильвер был жив… Я любила их, любила бесконечно… Господи, за что же мне это! Давай, давай убежим куда-нибудь, за границу, в Америку! Будем жить в Нью-Йорке, хоть в самый нищенских условиях, но жить, спокойно жить, а не выживать! Дышать полной грудью, любить друг друга! Просто убежим, забудем всё и не будем оглядываться назад! Клянусь, пока я жива, я не дам тебе жить в бесконечном страхе перед тем, что нас однажды отыщут, посадят, убьют! Элизабет лишь молча слушала её, не смея прервать её пламенную речь. Но ей, увы, не дал закончить крайне настойчивый стук в дверь, не предвещающий ничего хорошего. Как только Элизабет открыла дверь, в квартиру настойчиво вошли несколько людей в форме, размахивая своими документами и ордером на их арест. — Вероника Вареску и Элизабет Кэррауэй? — Да, именно так, — холодея от ужаса ответила им Элизабет. — Вы арестованы за подозрения в хранении наркотиков и крупных денежных махинациях. И только не вздумайте оказывать сопротивление. Мы прекрасно знаем, что вы долгое время укрывались от ареста. — Блять, только этого ещё не хватало! — выругалась Ронни. Честно сказать, этого никто не успел заметить. Выстрел был слишком неожиданным. Ни полицейские, ни Ронни с Элизабет не сумели сразу догадаться, кто же стрелял. А всё было просто — за спинами пришедших арестовывать Ронни и Элизабет стоял последний нанятый Дорис человек, который наконец исполнил то, что она требовала. — Ронни! Пуля пронзила её насквозь, прямиком в сердце. Вероника Вареску истекает кровью на холодном полу. Вдох. Ещё один. Руки Элизабет крепко обнимают её. Больше ни единого вздоха. «Ронни, Ронни, Ронни» — бесконечно повторяет она её имя. Но ни одна молитва боле не поможет. Теперь её держат другие руки. Она открывает глаза. Солнце вновь целует её в обе щеки. Она лежит в траве, на лугу, среди полевых цветов. Ветер поёт свою старую песню. На голове снова корона из одуванчиков. Как странно… Над ней, также, как над её остывающим телом в другом мире Элизабет, нависает Стефани. — Очнись, Ронни! — одновременно произносят два голоса. Но она слышит уже только один. - Вставай, Ронни. Нам пора домой. Она берет руку Стефани и уходит с ней навсегда, оставляя своё охладевающее тело в окружении полицейских и рыдающей навзрыд любимой женщины. Янис снова пил, пил как не в себя. Бутылка за бутылкой, но ни от одного глотка он не пьянел. Ему не давало окунуться в пьяную праздность горечь, застрявшая комком в горле, известие о смерти Ронни. Его маленькой звездочки кабаре, польской игрушке, и единственному человеку, кому он доверял все свои личные переживания. И что самое страшное — он знал, что она не дожила пяти дней до своего девятнадцатого дня рождения именно из-за него. Или же… Внезапно, в одно мгновение, он будто бы увидел со стороны всё произошедшее ранее, и понял, что вся проблема в… Дорис Бэнкс… С самого начала! Это она его надоумила мстить Сильверу за раздел бизнеса (о разбитом сердце она и помыслить не могла), она придумала развернуть всю эту аферу с преследованием Ронни и Элизабет, в результате которой было убито столько невинных людей, а теперь ещё и погибла Ронни, а Элизабет оказалась в ужасном положении… Это озарение было вспышкой, искрой, из которой тут же вспыхнуло пламя ярости и ненависти. Его размышления прервала Дорис, летящей походкой зашедшая в его кабинет в новом, белоснежно — блистательном подвенечном платье. — Ну, как я тебе? — ворковала она — Отвратительно, — буркнул он, — Ты знаешь, что Ронни вчера погибла? — Знаю, — ответила она, — И что с того? Лучше бы на меня посмотрел. Между прочим, именно так я буду выглядеть на нашей с тобой свадьбе. — Какой к чёрту свадьбе? Тебя вообще не заботит, что мы с тобой виновны в гибели человека, который никому ничего плохого не сделал? — Ты точно сейчас о Ронни говоришь? — рассмеялась она, — Янис, как ты не понимаешь, что Вероника — абсолютная тварь, не заслуживающая жизни? — А по-моему, сейчас как тварь ведёшь себя именно ты. — Как ты смеешь так разговаривать со мной?! После всего того, что я для тебя сделала! — Да, испоганила мою жизнь! — Я счастлива, что эта шлюха наконец сдохла! — Закрой свой рот! — он достал револьвер. Выстрел в потолок. Предупредительный. Она и не моргнула. — И что ты сделаешь? Убьёшь меня, прямо как дружка-предателя и свою личную потаскушку? Это ты виноват в их смерти! Ты! — Я сказал, замолчи! Второй выстрел. Прямо в шею. Кровь хлынула алым потоком, заливая её платье и ковёр. Она упала на спину, чтобы больше никогда не подняться. Глаза неестественно широко распахнуты. — Ты попросишь у них прощения, — он наклонился к её руке, чтобы проверить пульс. Тишина, — На том свете. Он сел за письменный стол, и начал беспрерывно писать: «Элизабет, Я понимаю, что совершенно не заслуживаю твоего прощения. Совершенное мной — самая ужасная ошибка в моей жизни. К большому сожалению, я осознал это только сейчас. Я знаю, о том, что случилось. Я понимаю, что ты ни за что не захочешь принимать моей помощи, но всё же, позволь мне хоть что-то сделать для тебя. Я улажу все твои проблемы с законом и возьму на себя все материальные расходы, связанные с похоронами Ронни. Понимаю, это ни капли не загладит мою вину перед всеми. Поверь, это до конца жизни будет моим бременем.» Он дописал и закурил сигарету, подойдя к окну. В руке он держал пепельницу, в которой уже был тлеющий окурок. Он разглядывал улицу, шумную и оживленную, как всегда бывает утром. Бренное тело Дорис лежало за его спиной. — Прости меня, Дори. Ты была отличным помощником, но ужасным человеком. Впрочем, как и я. Внезапно, он осознал, что отныне и навсегда, до последнего вздоха, он будет нести на себе эту тяжесть. Каждый день, каждую секунду своей жизни, он будет отвечать за эти четыре выстрела. Он поймал себя на мысли, что давным-давно не чувствовал себя столь жалким. Он вспомнил, как мальчишкой лежал в грязи и обломках, спасаясь от пуль, и именно тогда он впервые почувствовал то, насколько он беспомощен в этом огромном, жестоком мире. Но в тот раз эта жалость смешивалась с желанием жить, которое разрывало его на части. Он чувствовал биение своего сердца, он наслаждался каждым вздохом, и поклялся, что обязательно сделает так, чтобы тот день не стал последним. Он и его мать должны выжить любой ценой. Отец им вовсе не опора, он лишь пил и проигрывал деньги в карты. И он исполнил это обещание самому себе. Но отличие того чувства, что он испытал в тот день, от того, что он переживал, стоя у окна и докуривая сигарету — сейчас ему вовсе не хотелось жить. Он удручённо размышлял, что ему отведено ещё примерно пятьдесят человеческих лет.