Противоестественно

— Милый, предложи Илоне пирог, — мама мягко улыбается Максу, протягивая ему блюдо с ачмой, от которой исходит аромат домашнего сыра, а затем переводит взгляд на пунцовую от смущения девушку, то и дело заправляющую за розовое ушко прядь блестящих черных волос. — Конечно, — предельно вежливо отзывается Макс и, глядя в ее выразительные, но смущенные глаза, спрашивает: — Илона, хочешь пирог? Атмосфера за столом настолько кислая, что у меня начинают ныть зубы. Я провожу языком по деснам, наверняка совсем незаметно, и морщусь, но парня на другом конце стола будто подбрасывает. Он впивается в меня взглядом, а я поспешно прячусь за стаканом сока. — Да, не откажусь, — робко бормочет девчонка с сильным акцентом. — Конечно не откажется! Ей не помешает! — раздается справа сварливый голос бабушки Циалы, рядом с которой меня посадили, нарушив все правила. Раньше меня отсаживали как можно дальше, пряча среди детей, теперь же Владлен постарался усадить подальше от Макса. Но я рад. Бабушку Циалу я любил всем сердцем за ее острый язык и еще более острый ум. Вот и теперь она не стеснялась в выражениях: — Ни сиськи, ни письки, и жопа с кулачок! — Мама! — раздраженно шипит отец, поморщившись. — Что «мама»? — ворчит та, кутаясь в платок. — Из всех детских подружек Максима вы пригласили Илону! Как она детей рожать будет, скажи мне? Спор за столом идет весь вечер, и я бы, наверное, не хотел, чтобы его предмет дошел до в общем-то миловидной и ни в чем не повинной девчонки, которую братец решил сосватать Максу. Но есть и другая моя сторона — темная и ревнивая. Она хочет, чтобы Илона обиделась, ушла, а потом еще и всем деревенским девкам рассказала, какие Авалиани отвратительные люди. Чтобы ни одна представительница прекрасного пола даже на километр к нашему дому не подошла и дала нам спокойно дожить до конца этого кошмарного отпуска. — Почему не пригласили Марго? — Марго толстая! Макс бы на нее даже не посмотрел, — вполголоса отвечает отец, пока Юля увлекает потенциальную невестку разговором о планах на будущее. — Да какая она толстая?! Ну, может, полновата. Зато бедра крепкие. — Ага, а потом она свою фигуру после свадьбы не только сохранит, но и удвоит! — насмешливо фыркает дед. Я тоже слабо улыбаюсь, не поднимая глаз. Мне не нравится все это. Хочется уйти, но нельзя — неприлично. Улизнуть не удается даже тогда, когда отец с Владленом выходят покурить. Мне курить нельзя, да и не хочется уже. Макс вот тоже держится. Хотя у него наверняка руки к пачке тянутся. Особенно когда Илона сообщает, что тоже курит, и вытаскивает его на балкон. Курит — это громко сказано. В ее изящных руках появляется кислотного цвета одноразка. Макс покорно выходит вместе с ней, одаривая меня цепким взглядом своих прекрасных зеленых глаз, но я утыкаюсь в тарелку и упрямо поджимаю губы. Наверняка я здесь самый странный и неуместный. Илона, должно быть, чувствует себя некомфортно и потому так стремится сбежать на балкон. Она тоже поглядывает на меня. Я знаю это. Чувствую. Да и Макс периодически будто спрашивает взглядом: все ли нормально? — Ну а ты как, родной? — поворачивается ко мне бабушка Циала, протягивая руку и поглаживая меня по голове. Дед на эти телячьи нежности смотрит с неодобрением, но молчит, зная крутой нрав жены. А я… я неловко улыбаюсь ей и обобщенно отвечаю: — Нормально. Работаю. — Все там же? Хорошо устроился? — Да, отлично. — Женщина есть? Прекрасный вопрос. Кидаю быстрый взгляд в сторону балкона, натыкаюсь на Макса, который смотрит на меня очень внимательно, очень цепко, словно передавая уверенность. Мы заранее договорились, что именно будем отвечать на неудобные вопросы. Поэтому я почти без дрожи в голосе произношу: — Есть подруга. Ну да. Ленка. Прекрасная подруга. Лучшая. Бабушка вскидывает голову почти победно, торжествующе глядя на деда, а тот лишь фыркает. Будто они забились на бутылку коньяка балуюсь я под хвост или нет, честное слово! Но от дальнейших расспросов спасает София. — Бабушка, а когда будет сладкий стол? — Скоро, Софи. Только ты должна помочь мне с пирогом на кухне… — А что за пирог? С клубникой? — Не говори глупости! Какая клубника в октябре? — немного раздраженно бросает Юля. Весь вечер она непривычно молчалива, и мне даже становится ее немного жаль. Она не заслужила быть заложницей правды, терпеть наши с Максом отношения, молчать, сглаживать углы, врать свекру и свекрови — но делает все это. Делает, прикрывая нас. Почему? Раньше я часто задавался этим вопросом, пока не понял: она благодарна мне за то, что когда-то, много лет назад, я спас ее от изнасилования. И, будучи женщиной честной и совестливой, прощает мне многое. Как иронично, что именно ее я раньше считал своим главным врагом, соперницей — как бы смешно это ни звучало. А теперь… теперь из всей семьи именно к ней я испытываю наибольшее уважение. — …обязательно побываешь! — щебечет о чем-то Илона, возвращаясь в гостиную. Макс галантно, хотя скорее уже по привычке, открывает ей дверь, отодвигает стул, а я не чувствую ни капли ревности, потому что лицо у него абсолютно безучастное, будто девушка ему совершенно безразлична. Надеюсь, так оно и есть. Ладно. Нужно просто пережить этот вечер. Это самая тяжелая часть нашего визита. Первый ужин в кругу семьи, гости, попытки сосватать Максу эту девчонку, необходимость присутствовать… Дальше будет легче. Я честно пытаюсь абстрагироваться: потягиваю молодое домашнее вино, медленно пьянею, почти не вслушиваюсь в разговоры за столом, только отслеживаю редкие взаимодействия Макса с Илоной. Реагирую каждый раз, когда они перекидываются фразами, хотя не должен. Я же пообещал себе, черт возьми. Поклялся, что никогда не встану у него на пути, если он найдет девушку. Не имею никакого морального права, но… Сердце болит. Ноет и разрывается на части от одной только мысли, что однажды он меня бросит. Пьянею медленно, но верно. И вскоре, когда все уже поднимаются со своих мест, обозначая конец вечера, начинают собирать тарелки, Макс неожиданно оказывается у меня за спиной. Нависает сверху, безалаберно забирая из моих рук бокал. Я запрокидываю голову, заглядывая в его внимательные, абсолютно трезвые глаза, пытаясь найти там ответы на свои вопросы… — Тебе хватит пить, — тихо произносит он с такой серьезностью, что мне кажется: сейчас наклонится и поцелует меня прямо у всех на глазах. И Боже… какой бы это был скандал! Я расплываюсь в пьяной улыбке, завороженно глядя на его милое лицо. Какой же он взрослый… Даже бороду отрастил. Одними губами шепчу: «Люблю» и прикрываю глаза. А он тянется через меня, чтобы поставить бокал на стол, и едва слышно отвечает мне на ухо: — И я тебя.

***

Дом у бабы с дедом огромный. В нем так легко затеряться. И я бы с легкостью это сделал, ведь знаю здесь каждый уголок — мы с братом проводили тут каждое лето. Только я не могу спать в отведенной мне спальне. Макс пошел провожать Илону домой, и хоть деревня место очень безопасное, и ничего с ним точно не случится, я все равно сижу на веранде, закутавшись в плед, и жду. Уставшие, все разошлись по спальням, и я наконец-то могу насладиться тишиной и покоем. Принять душ, заварить чай, подумать… Самую большую гостевую спальню отдали Владлену с Юлей. Софию мои родители забрали ночевать к себе — они поселились неподалеку, когда отец вышел на пенсию. Мне выделили комнату с диваном на втором этаже, а Макс вызвался спать в гостиной. И понятно, что ничего у нас тут с ним быть не может. Дом деревянный, все слышно. Ни он, ни я не хотим рисковать, но я так страшно соскучился по его рукам… И хмель в голове только усугубляет ситуацию. — Даже не думай, — раздается вдруг из темноты до боли знакомый голос. — Я и не думал, — спокойно отвечаю, даже не поворачивая головы. Нагло вру, потому что думал весь вечер. — Дай ему немного пространства, — продолжает требовательно Владлен. — Ты его душишь. — Не начинай снова. Я просто переживаю, чтобы он дошел домой. — Ага, конечно. Весь вечер его взглядом сверлил. Мне хочется уже грубее сказать, прямо, чтобы он наверняка отъебался, только вот беда — не отъебется. — Макс не ребенок. Он сам скажет, когда ему понадобится пространство. — Макс… — Что «Макс»? Сам виновник вдруг оказывается рядом — взбегает по ступеням, и я удивляюсь, как умудрился его не заметить. — Ничего. Просто говорили о том, что пойдем спать, когда ты вернешься, — находится Владлен, недовольно хмурясь, когда парень обходит его по дуге и подходит ко мне. — Ага, — насмешливо выдыхает Макс, протягивая мне руку. — Именно это мы и планируем делать. Спать. Я невольно краснею от двусмысленности его фразы, но покорно вкладываю ладонь в его руку, поднимаясь навстречу. — Макс, не дури, — угрожающе рычит Владлен. Только вот нихера он нам сделать не может. Не говоря уже о том, что Макс сильнее его, крепче, моложе… — Пап, иди к себе, пожалуйста. А я по лицу брата понимаю, что он пиздец как боится, будто мы сейчас устроим жесткий секс с криками, визгами, воплями и сломанным диваном, намеренно перебудив весь дом. И даже смешно становится от этих предположений. Потому что мы не долбоебы, господи. Не озабоченные, не помешанные на сексе, не отбитые наглухо. Мы просто блядски сильно влюблены. Когда Макс притягивает меня к себе, обнимая поперек груди, сжимая так крепко, что я уже не сомневаюсь: он тоже скучал, тоже мучился от невозможности коснуться, — ему абсолютно похер на присутствие отца. Он утыкается носом мне в волосы и глубоко вдыхает, прикрывая глаза. А я откидываюсь на него спиной, спокойно наблюдая, как брат бесится от бессилия. — Будьте благоразумны. Пожалуйста. Ого. Снизошел до просьб? Мне даже жалко его становится на секунду, и, наверное, я не испытывал к нему подобного чувства много-много лет. Жалость отвратительна. Жалеют слабых. А мне неприятно смотреть на это, издеваться, провоцировать, поэтому я без насмешки смотрю ему в глаза и обещаю: — Мы будем спать. Просто спать. В разных кроватях. Макс протестующе мычит, но я, похлопав его по ладони, выпутываюсь из объятий и веду в дом. Толкаю его на диван, где бабушка Циала уже расстелила постель, а сам, убедившись, что брат ушел на второй этаж к жене, целую Макса долгим, сладким поцелуем… — Не уходи, — просит он, когда я пытаюсь отстраниться. Уже далеко за полночь. Дом погружен в сонную негу. И нам тоже пора спать, но как же не хочется. — Мне без тебя холодно и пусто, — признается Макс, обнимая меня и прижимаясь лбом к моему животу. — Мне тоже без тебя плохо, — шепотом отзываюсь, зарывшись пальцами в его кудри. — Но мы в гостях, помнишь? — Давай соврем им что-нибудь и уедем? Я уже не могу выдерживать тут эту девчонку. Укоризненные взгляды отца, умоляющие — мамы… Поджимаю губы, но не знаю, что ему сказать. Что мне жаль? Что я понимаю, каково это — быть молодым парнем, когда все смотрят на тебя, с нетерпением ожидая, когда же ты приведешь домой невесту? Я это проходил, пусть и немного в ином виде. — Я знал, что не нужно было нам ехать, — продолжает Макс, поглаживая меня по пояснице почти без сексуального подтекста. — Стоит мне отвернуться, как отец начинает заливать тебе в уши всякий мусор. — Он переживает за тебя… — А я переживаю за тебя! — парирует он, запрокидывая голову, чтобы взглянуть мне в глаза. — Я должен оберегать тебя, а они намеренно разводят нас по разные стороны! — Макс… — Я знаю, черт возьми! Знаю, что ты хочешь сказать. Что ты сильный и справишься с ним в одиночку. Но ты не обязан справляться один, понятно? Ты больше не один и не будешь отдуваться в одиночку! Наклоняюсь и снова целую его — со всей возможной нежностью и благодарностью. А от него буквально пышет возбуждением. Все его тело транслирует желание, сексуальную неудовлетворенность, и это… льстит. Макс зарывается пальцами в мои волосы, тянет вниз, пытаясь уложить на диван, но я упираюсь ладонями в его плечи и протестующе мычу. — Нет. Нет, мы не можем тут. — Один раз! Быстренько!.. — Эй! — смеюсь, когда он щекотно целует меня за ухом, все же вынудив оседлать его колени. Чувствую твердый член, пережатый плотной тканью брюк, и сам завожусь мгновенно, когда он начинает уже совершенно откровенно лапать меня, запуская горячие ладони под рубашку. Пиздец. Кажется, мы прошли точку невозврата. От страха и вожделения, от ощущения, что мы делаем что-то запретное, у меня буквально все дрожит внутри. Сердце стучит с сумасшедшей скоростью, дыхание сбивается. Тут нельзя. Я громкий, Макс громкий, а в доме хуевая звукоизоляция. Нельзя. Нельзя, блять. — Стой… Стой… Стой… Шепчу ему в губы, когда он уже берется расстегивать мои брюки. Перехватываю его за запястья, отвожу в сторону, всерьез сопротивляясь. И выдыхаю то, чего, наверное, никогда не произносил с ним в постели: — Красный, Макс. Красный. Он замирает мгновенно, пусть даже едва не вибрирует, как натянутая струна. Но реагирует на стоп-слово, моментально трезвея. Взгляд становится четким, сфокусированным. — Ты не хочешь? — спрашивает он рвано, без тени обиды или упрека. — Я хочу. Очень хочу тебя — сейчас и всегда. Но не здесь. Пожалуйста, только не здесь. Мне нужно несколько секунд подумать, а потом я сползаю с его коленей и протягиваю руку. — Пойдем. — Куда? — В машину деда, — хмыкаю, направляясь к выходу. Да, это лучший вариант. Гараж теплый, машина достаточно просторная… Мы уже баловались подобным в тачке Макса, только тогда были на безлюдном пляже, без особого риска быть застигнутыми врасплох. Ключи от гаража и машины найти не составило труда. Только вот когда мы уже вышли на улицу… Хер знает почему, но я оборачиваюсь посмотреть на дом и очень четко вижу в окне второго этажа… — Заебал, — шипит Макс, и я вздрагиваю, подумав на секунду, что это адресовано мне. Но, взглянув ему в лицо, понимаю: он тоже заметил. Блять. Темперамент у него, конечно, пиздец. Я бы никогда не позволил себе вот так просто поднять руку и показать отцу средний палец. Макс идет еще дальше. Хватает меня поперек талии и целует — коротко, быстро, но страстно, чтобы у Владлена не осталось ни малейшего сомнения, чем мы собираемся заняться. Пугают ли меня подобные выходки? О да. Я вообще не чувствую себя взрослым, оставаясь зависимым от семьи, слабым и безвольным. Возбуждают ли меня подобные выходки? Еще как. Когда Макс заявляет на меня свои права, а потом берет всю ответственность на себя — это именно то, чего я так желаю. И этот страх вперемешку с возбуждением шарашит по мозгам. Я хочу позволить ему все, потому что если он не боится противостоять семье, то почему я должен? Едва тяжелая дверь гаража с металлическим лязгом закрывается за нами, меня тут же буквально вжимают в дверцу старого дедовского пикапа. Макс захватывает, Макс накрывает собой, будто цунами, и я не в силах ему противостоять. Да и нахуй не хочу. Меня ломает от желания наконец перестать держать себя в руках рядом с ним. Когда он, обжигая волной нетерпения и похоти, принимается стягивать с меня одежду, а я в ответ расстегиваю его ремень и брюки, я забываю обо всем на свете. О доме. О Владлене. О том, что нас могут спалить и устроить скандал. В фокусе остается только он — горячий, злой, изголодавшийся по мне. И мне хочется побыстрее. Хочется его внутрь, чтобы почувствовать жар молодого, горячего тела, ощутить несдержанность, вожделение… Хочется, чтобы он наконец сделал со мной хоть что-нибудь, потому что меня уже трясет! Он резко разворачивает меня, заставляя прогнуться и оттопырить задницу, запускает пальцы в мою похотливую, жадную задницу, смазывая, массируя гладкие стенки. Я не нуждаюсь в тщательной растяжке, но он все равно готовит меня к проникновению каждый раз. Каждый, сука, раз. Смазка теплая — пузырек уже который час лежит в кармане его рубашки, ближе к телу, и я знаю, что он намеренно так делает. Чтобы мне было комфортнее. От такого проявления заботы и любви глаза начинает пощипывать от слез, но я только торопливо моргаю и сильнее прогибаюсь, подставляясь под его пальцы. Потому что если начну сейчас думать о том, насколько сильно привязан к нему, меня просто разъебет на части. От этой его ебаной заботы, к которой я никак не могу привыкнуть, меня всего скручивает сильнее, чем от возбуждения. Потому что никто никогда не любил меня настолько жадно и настолько бережно одновременно. — Я люблю тебя, —будто прочитав мысли, шепчет Макс, сжимая меня медвежьей хваткой и наваливаясь всем телом. — И я тебя люблю, — отвечаю, длинно выдыхая, чтобы расслабить мышцы и принять его с первого раза. Поначалу это всегда немного больно, но за многие месяцы мы подстроились друг под друга, поэтому я просто закрываю глаза и расслабляюсь, отдаваясь этому сладкому, тягучему ожиданию проникновения. Но Макс и тут меня удивляет, потому что вместо того, чтобы въехать в меня и начать торопливые фрикции, он опускается на колени и прижимается ртом к жаждущей дырке: всасывает кожу, лижет, лижет, лижет кольцо мышц, с неприкрытым кайфом запуская язык внутрь. А я радуюсь, что успел принять душ. — Пожалуйста… — шепчу, когда понимаю, что еще немного — и окажусь на грани. И уверен: Макс воспринял бы это как вызов, будь мы в других условиях. Но мы здесь, в ебучем гараже, где нас в любой момент могут застукать… Он поднимается, напоследок покрыв мою задницу серией голодных, сладких поцелуев, а затем начинает трахать так, как я того хотел. Я настолько распален и расслаблен, что принимаю его с легкостью, запрокидываю голову ему на плечо и позволяю делать с собой все, что вздумается. И это так… ахуенно. Ахуенно осознавать, что в действительности он хочет всего того же, чего хочу я, и никогда не сделает того, чего я не хочу. Но при этом он же, блять, еще и никогда не спрашивает — будто чувствует, так что мне даже рот раскрывать не нужно, чтобы сообщить о своих предпочтениях. И пусть за распущенность я буду трижды гореть в аду, но сейчас, с ним, я в раю… — Я бы тебя сожрал, — выдыхает Макс мне в самое ухо, и этот шепот, горячий и влажный, прошибает меня насквозь, до самых костей. Он сжимает меня поперек груди так крепко, что в легких кончается воздух, а в голове на мгновение воцаряется звенящая, благословенная пустота. Он держит меня властно и собственнически, будто я больше не принадлежу самому себе. Его ладонь на моем животе, пальцы, чуть сжимающиеся на горле, придушивая, его губы, которые жадно впиваются в шею, оставляя яркие метки, чтобы завтра все видели… всё это лишает меня воли. Кажется, я больше ни на что не способен, только подаваться назад, насаживаясь на его член до упора, сжимаясь и подталкивая нас обоих к краю. Мы кончаем почти одновременно… Пытаясь восстановить дыхание, опускаю глаза вниз и в полумраке замечаю, как жемчужные капли моей спермы быстро сбегают по дверце машины, и пьяно улыбаюсь как придурок. Блять… и как я оказался в этом моменте?.. Пару секунд просто стою, боясь пошевелиться, чувствуя внутри его пульсацию, чувствуя, как он заполняет меня собой. Макс наваливается сзади, вжимая меня в холодный металл кузова, держит крепко, не давая рухнуть вниз. Его пальцы впиваются в мой живот, будто он пытается нащупать себя во мне, и от этого становится немного смешно. Когда-то, когда я был худым торчком, это, может, и было реально, но точно не теперь. Макс целует меня за ухом, ведет кончиком носа по плечу и вдруг тяжело, как-то надломленно выдыхает. Этот звук заставляет меня похолодеть. Я чуть поворачиваю голову, вскидываю бровь, невербально спрашивая: «Ты чего? Что не так?» — Мне иногда страшно становится от того, как сильно я тебя люблю… Я крупно вздрагиваю, и первая, животная реакция — отстраниться, сбежать от этой пугающей искренности, но Макс мертвой хваткой удерживает меня на месте. — О чем ты? — тихо спрашиваю, боясь услышать ответ. Он разочарован? Он что-то понял? Устал от меня и хочет закончить? Что? Что?.. Паника накрывает с головой, заставляя меня рвануться, дернуться в его руках, и в ответ крепкая ладонь Макса вжимается в мой живот еще сильнее. — Нет! — грубо обрывает он поток безмолвной истерики, стискивая меня в медвежьей хватке так, что становится трудно дышать. — Что бы ты там себе ни напридумывал — нет! Все наоборот, придурок. Меня отпускает. Не сразу, медленно, но паника отступает, оставляя место для другой, более привычной стихии. Я веду бедрами, медленно, вызывающе выписывая восьмерки, пытаясь понять, насколько он твердый. Макс понимает эту безмолвную провокацию и хмыкает: — Я снова тебя хочу. — Так в чем проблема? Ты все еще во мне, — шепчу в ответ и запрокидываю голову, когда он, не выдержав, делает несколько резких, пробных толчков. Смазка и сперма хлюпают, текут по ногам, а я только смеюсь счастливо, прогибаясь в пояснице навстречу его животному желанию. — Люблю тебя, — рычит он, слизывая каплю пота с моего виска. — Вернемся домой, и я затрахаю так, что ходить не сможешь. Я точно знаю: он не шутит. И от этой мысли внизу живота всё сладко скручивается в предвкушении неизбежного.