Раздели эту ненависть на нас двоих.

Я создал целый список ошибок, и ты никогда не будешь одной из них. Тэхён

— Чонгук, я понимаю, что ты сейчас на взводе и говорить с тобой так же бесполезно, как спускать в полудохлый носок и надеяться, что на него никто не наступит, но ты можешь хотя бы намекнуть, из-за чего ты вцепился в того парня? — Он забрал чужую вещь, — кратко кидает Чонгук, начиная перебинтовывать руки боксёрским бинтом. — Ох, правда? — буднично парирует Хо, взмахивая руками, словно он ежедневно является свидетелем подобного поведения младшего брата. — Это не причина до полусмерти дубасить его, особенно если вещь не твоя. Хосок обходит боксёрскую грушу, обхватив её обеими руками и выглянув из-за неё, фыркает, когда Чонгук поднимает на него злобный взгляд, всем своим видом показывая, что отвечать на подобные вопросы он не намерен. Ни сегодня, ни завтра, ну и желательно никогда. — Отойди, если не хочешь, чтобы я сломал тебе нос. Младший стреляет глазами, дескать, предупреждая, что ещё секунда и его кулак точно сломает ему что-нибудь. Чон старший податливо отступает, потому что жить ещё с не поломанным носом ему хочется больше, чем разбираться с запоздалым пубертатом своего младшего брата. Иначе это чревато переломом или ссадиной. А в случае с Чонгуком в боксёрских перчатках — реанимацией. Чонгук встаёт в стойку, нанося один удар за другим по центру, награждая бренный мешок молниеносным апперкотом. Груша от ударов кулаками отшатывается, едва не задевая рядом стоящего Хосока, который, засунув руки в карманы своих спортивных штанов, смотрел на картину перед собой с каким-то подозрением, не зная наверняка, правильно ли будет спросить о том, что так нещадно крутится у него в голове. — Ты пил таблетки? — осторожно спрашивает старший, наблюдая за сменой эмоций на лице младшего. Гук заканчивает бой последним ударом в корпус, останавливая покачивающуюся грушу руками, и, опустив голову, пытается восстановить сбившееся дыхание. Меньше всего на свете он хочет сейчас отвечать на подобные вопросы, но, как ни крути, упрямство брата не даст убежать от ответа. Проверено годами. — Нет, сегодня не пил. — Почему? — Потому что они закончились. Спокойно отвечает он, подходя к своей спортивной сумке, и, достав оттуда бутылку с холодной водой, открывает её, залпом осушая половину, намереваясь закончить этот бессмысленный диалог и уйти отсюда как можно скорее. Подобные допросы его из себя выводят, но Хосоку на это откровенно насрать. — Чонгук, — строго начинает он, подходя к нему ближе. — Ты ведь знаешь, что приём таблеток нельзя пропускать. Да ладно? Вот это новость! А он и не знал. Чонгук всегда ненавидел, когда с ним обращались, как с маменьким сосунком, и плевать, что он таковым являлся для всей своей семьи всё это время. Да чёрт, это неважно! Он не хочет, чтобы с ним нянькались и подбирали за ним дерьмо. Он справится со всем самостоятельно, и не нужно лезть в его жизнь, чтобы помочь. Чонгук уже давно не нуждается в помощи. Даже в помощи собственного брата. Чон больно сжимает кулаки и поднимает голову, набирая в лёгкие как можно больше воздуха, чтобы послать всех куда подальше со своим самопожертвованием, но совесть не даёт этого сделать. — Я не шизик, Хосок! — взрывается он, бросая бутылку обратно в сумку и оборачиваясь в сторону брата. — Всё в порядке, понятно? — убеждает. — Я в порядке, даже если тебе так не кажется. — Не кипятись, — Хо не медля подрывается со своего места, взяв брата за плечи. — Я просто переживаю за тебя. Младший понимающе кивает, вырываясь из хватки старшего, и, подойдя к окну, запрокидывает голову назад. Чонгук в поддержке Хосока никогда не нуждался, несмотря на то, что порой от боли хотелось рвать волосы на голове. Брат всегда твердил, что он может ему доверять, что может положиться на него, но Чонгук не может. Он не может взвалить этот груз и на его плечи тоже: это слишком жестоко. — Я пью эти чёртовы пилюли сколько себя помню, Хосок, — он устало выдыхает, прикусив нижнюю губу. — Я безумно устал, хотя и заслужил всё это. Хосок позади него брови хмурит, не понимая, о чём он говорит. О том, что у Чонгука проблемы, он узнал не сразу: младший до последнего скрывал свой диагноз, походы к психиатру и приём таблеток; Чонгук утаивал всё это несколько лет и никогда не говорил об этом так открыто, как сейчас. И сколько бы старший не пытался узнать, в чём дело, Чон упрямо молчал. И Хо не знал, как он мог проебать тот момент, когда его младшему брату стало так плохо. — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — старший аккуратно подходит к нему, снова к себе лицом разворачивая. — Никто не заслуживает этого. Особенно ты, Чонгук, — Хосок ободрительно поглаживает его по плечу сверху вниз, слегка сжимая крепкие плечи. — Я правда не знаю, с какой стати в твоей голове поселились такие мысли, ведь ты самый замечательный человек из всех. Ты мой младший брат, и ты всегда можешь мне обо всём рассказать. — Я знаю, — Чонгук грустно себе под нос улыбается, поднимая влажные от слёз глаза, — но ты не захочешь знать меня таким.

***

Чонгук не помнит, как добрался до своей комнаты, но помнит, какой дубак был, когда он вернулся. Он вздрагивает от леденящего кожу воздуха, проходя вглубь комнаты и хмуря брови: Тэхён сидел на подоконнике, облокотившись головой на стекло панорамного окна, молча перебирая пряжу на своём свитере. Такой задумчивый, одинокий и чертовски красивый. — Ты с ума сошёл? «Да, из-за тебя.» Тэхён поворачивает голову на голос, пряча свои разбитые кулаки в рукавах мягкого свитера. Чонгук на него косится, но ничего не говорит, лишь подходит ближе, закрывая открытое настежь окно. В комнате так холодно, что от минуты нахождения в её стенах пальцы превращаются в метровые сосулины, хочется залезть под одеяло и не вылезать из-под него до следующего вторника, желательно следующего года. Чон молча садится на подоконник, без смущения смотря на Тэхёна, который, поёжившись на месте от пристального взгляда другого, едва сдерживается, чтобы не запищать от этого изучающего и пронзающего насквозь взгляда. Потому что стрёмно, неловко и безумно страшно. — Тэхён... — тихо зовёт Чон, наклоняя голову так, чтобы обратить на себя внимание. Густая чёлка со лба спадает, слегка прикрывая глаза Тэхёна, который их в испуге поднимает, не моргая. Сердце бьётся, как сумасшедшее, стоит Чонгуку чуть приблизиться и ласково улыбнуться. — Твои руки. Тэхён напрягается, сильнее зарываясь руками в тёплую ткань свитера и прижимая их к своей груди. Он понял, к чему тот клонит, но признавать не торопится, да и показывать тоже. Потому что Чонгук и так увидел то, чего не должен был. Он буквально был свидетелем его безумства. О таком не то что говорить не хочется, даже вспоминать нет ни малейшего желания. И с него хватит. Его лимит исчерпан. — Их нужно обработать. Чонгук резво спрыгивает с подоконника, направляясь к своей тумбочке под пристальным взглядом Тэхёна, который, свесив ноги, подозрительно щурится. Что он пытается сделать? — Когда мне было одиннадцать, я получил свой первый значок за оказание первой медицинской помощи в Скаутской школе, — будничным тоном говорит Чон, ковыряясь в своей тумбочке; достав оттуда аптечку, он с облегчением выдыхает, мол, слава Богу, она здесь, и, поднявшись на ноги, направляется обратно к подоконнику. Так вот оно что? Он прётся сюда, чтобы поиграть в медсестру и пациента? Ну уж нет. Не в этой жизни. — Даже не вздумай. Цедит Тэхён, подминая под себя ноги. В ответ Чонгук непонимающе вскидывает брови, останавливаясь и спрашивая: — Не вздумать что? Не вздумай смотреть на меня так, не вздумай улыбаться мне, словно ничего не было. Не вздумай даже пытаться исправить то, что сделал, и не надейся, что сможешь залепить пластырем то, что уже не вылечить. — Прикасаться ко мне. Чонгук зависает с аптечкой в руках, оголяя свои кроличьи зубки и пожимая плечами. — Я и не собирался, — Чон подходит к подоконнику и ставит коробку с медикаментами на него, тут же открывая, после перебирает лежащие на дне медицинские оснащения. — На уроках биологии нам говорили, что, если вовремя не обработать рану, можно заразиться столбняком или умереть от сепсиса, — Чонгук себе под нос довольно улыбается, а Тэхён хмурится. — Ну так что? Ты позволишь мне обработать твои руки, или будем ждать, когда тебя свернёт в позу опистотонуса? Опистото… чё? Тэхён едва от этого ужасающего слова в штаны не писается и, поморщившись, поднимает на него удивлённый взгляд. Так, познания у него в биологии колоссальные, это он понял, а дальше-то что? — Ты ведь сказал, что не будешь меня касаться, — неуверенно, полушёпотом проговаривает Тэ, будто специально игнорируя звенящий о стенки аптечки металлический пинцет, который Чонгук уже несколько секунд держит в правой руке. — Мой друг из нержавеющей стали справится с этим лучше, — Чонгук улыбается, взмахивая пинцетом в воздухе, подцепляя им стерильную ватку, и, предварительно смочив в антисептике, ступает ближе к Тэхёну, который за считанные секунды успел впечататься в окно позади него. Да, он выглядит, как мокрая трусливая курица, и что с того? — Тэхён, это ведь не пересадка костного мозга, а просто обеззараживание. Не нужно меня бояться. Это не так больно, как кажется. «Я не боюсь тебя, я в ужасе». — Это всего лишь царапина, — уверенно (или он так думает) отмахивается он, бегло оглядывая разбитые в кровь кулаки и пряча руки обратно. Слово на «О» звучало ужасающе, но прикасаться к себе он не даст. — Всё в порядке. — Если мне нужно будет подуть на твои раны, чтобы получить твоё согласие, я сделаю это, — отшучивается Чон, указывая на руки, дескать, протяни мне их уже и покончим с этим. — Совсем немного пощиплет, просто протяни мне свои руки и сам убедишься в этом. Тэхён громко фыркает, закатывая рукава своего свитера и протягивая руки вперёд. Ну что за заноза в заднице? Тэ серьёзно надеялся отделаться от человека, который тебя из-под земли достанет, если понадобится, простым «всё в порядке»? Наивный. Чонгук победно усмехается и, встав напротив, начинает аккуратно обрабатывать маленькие ссадины на кулаках. — Тебе мама не говорила, что нельзя быть таким надоедливым? — бурчит Тэхён, кусая губы. Немного пощиплет? Ага, как же. Он что, налил в антисептик серной кислоты? Ким от боли шипит, дёргая руками. В жопу гордость — это вообще-то чертовски больно! Ещё немного, и он завизжит, как сопливая девчонка. — Это называется «настойчивость», Тэхён, — Чон на секунду останавливается, поднимая глаза вверх, и, улыбнувшись самой грустной улыбкой на свете, продолжает аккуратно водить ваткой по выпуклым костяшкам, — и моя мама умерла. Тэхён больно прикусывает губы, продолжая ловить триггер из-за прикосновений этой безжалостной ватки. И не только ватки. От одного его присутствия рядом дыхание спирает. Чонгук чувствует напряжение, слегка наклоняется вперёд и с каким-то необъяснимым и понятным только ему самому трепетом дует на ранки, дабы уменьшить эту боль. Или хотя бы попытаться. — Мне жаль. Тэхён сочувственно морщит лоб и, словно прибитый, в ступоре в упор на него смотрит, задержав дыхание. Потому что ему и правда жаль. У него в груди сердце больно сжимается, когда за густой чёлкой видит боль в его глазах, слышит, как в самом конце ломается его голос, и чувствует, с какой болью дались ему эти слова. — Достаточно, — Тэхён резко руки отдёргивает, отворачиваясь обратно к окну. — Я в полном порядке. Чонгук с улыбкой на лице кивает, убирая всё на свои места и закрывая аптечку. Руки Тэхёна в порядке, — полде́ла сделано, — осталось только разобраться с одной надоедливой проблемой, которая ждёт его в назначенном месте вот уже несколько минут. Чон берёт свой чёрный рюкзак в руки, следом накидывая косуху на свои плечи и стремительно направляясь в сторону двери. — Чонгук! — выкрикивает Тэхён ему вслед, сам того не ожидая. Ким больно губы закусывает, когда Чон молча брови вскидывает и облокачивается на дверной проём. — Спасибо тебе. — Пока не за что, Тэхён. Он машет ему на прощание, скрываясь за дверью в коридоре общежития. И стоит только двери закрыться, как Тэхён падает на стену позади себя, глубоко выдыхая. Он смотрит на свои дрожащие руки и не может надышаться от страха. От страха перед чувствами к человеку, которым он больше не в силах сопротивляться.

***

— Ты знаешь, что такое пунктуальность? Минджэ, что стоял в метре от него, выводил даже несмотря на то, что он находится в его компании от силы десять секунд. Почему он вызывает в нём такие спазмы — непонятно. Он не помнит, почему вообще затеял с ним драку в тот раз, когда целью было просто поговорить. Но в нём есть что-то такое отталкивающее и мерзкое, от чего кожу рвать на лице хочется. — Ты всё ещё можешь говорить? — иронично спрашивает Чон, на ходу раскрывая рюкзак. — Я думал, что окончательно лишил тебя этой возможности, когда выбил твои последние зубы, — Чонгук плечами пожимает. — Видимо, я поспешил с выводами. — Я отдам тебе то, что ты просишь, — твёрдо говорит он, игнорируя любые провокации со стороны Чона и вытаскивая из сумки тот самый дневник, из-за которого его мозги едва не разлетелись по стенам университета, и нехотя протягивает ему его, — но это не значит, что я отступил. Чонгук не метит в ухажёры, но никогда не даст в обиду человека, который по каким-то причинам не может защищаться. Слабость, трусость, страх за последствия — неважно. Он готов помочь Тэхёну, если тот сам не может. — В твоих попытках добиться Тэхёна я не заинтересован, — честно признаётся он, не понимая, почему вообще сейчас улыбается. И взглядом указывает на кожаную тетрадь, дескать, отдай её мне уже, чёрт тебя подери, протягивая руку, чтобы наконец забрать то, что Минджэ никогда не принадлежало. — Но если ты сделаешь ему больно, я сделаю больно тебе. Минджэ смешок издаёт, качая головой. — Прибереги свои красноречивые речи для тех, кому не плевать, — с вызовом заявляет Ким, уверенно выпрямляя спину и вкладывая дневник ему прямо в руки. — Я слишком многим пожертвовал ради того, чтобы стоять здесь сейчас. «Да, своими зубами, например. Ах, да, как же он мог забыть про достоинство?» Чон искренне не понимает, как можно быть таким надоедливым. Это даже не какая-то цель, чтобы добиться желаемого внимания возлюбленного, это какая-то маниакальная одержимость человеком. И она пугает, хотя, казалось бы, почему она должна его пугать? На этот вопрос он не знает ответа. — И мой тебе совет, — медленно начинает он, отталкиваясь от стены. — Не смотри в его глаза, — шепчет, проходя мимо, — потеряешься. И Чон потерялся.