Песнь безмолвия

      В золотисто-белой дымке, легко и мягко окутывающей его, точно уютное и привычное одеяло, медленно вращалась шестерня. Огромная и блестящая, она заполняла собою пространство, была такой... здешней, точно всё, что вокруг, было нарисовано, и лишь одна она была настоящей.       Он медленно подошёл к ней, крутящейся на невидимой оси, точно внутри какого-то невидимого механизма, в котором она была деталью, протянул руку к гладкому боку, увидев в полированном металле своё немного расплывчатое — из-за движения шестерни, — отражение с распахнутыми глазами и рыжими волосами, с приоткрытым ртом — точно у русалки возле поверхности воды.       В воздухе была разлита песня. Она звенела, словно струна, она разматывалась, словно лента, текла мёдом и тянулась нитью, неизмеримо нежная и прекрасная. Она была древней как само время, и пелось в ней о времени же: о том, как с лёгким шорохом осыпаются песчинки секунд, как нарастают из них холмики дней, холмы лет, курганы веков... Эта песня была самим временем и не была им, и в ней звучало ещё что-то сладко вечное, мудрое, знающее. Он готов был слушать её вечно... но не смог.       Холодная капля упала ему на лоб, и он проснулся. Он по-прежнему полулежал на бортике, и ноги в воде уже замёрзли. Было темно — свеча погасла, и слышался лёгкий плеск воды в одной из чаш. Шестерня была рядом — уже не огромная, а всё та же, тяжёлая, шириной ладони, должно быть, в четыре. Но в ней хранился отзвук той песни, и он понял, что это такое. Она была вроде тени, двойник, но не совсем. От неё исходила передавшаяся теперь и ему спокойная мягкая сила, которую он чувствовал, будто маленькую рыбку, в своей груди.       Устремив ясный взор в темноту вокруг, он улыбнулся. Теперь стало ясно, что делать с находкой. Прежде всего нужно отнести её к той самой двери без ручки и замка, а там... что будет, то и будет. Но дверь ему откроется.       Он уверен.       Выбравшись из чаши, он ощупью добрался до стены. Истратив запасную спичку, зажёг свечу. В её мерцающем свете он выкупался в другой чаше, где вода была теплее, с удовольствием растираясь душистым мылом. Затем набрал свежей воды в умывальный таз и отнёс его в Миражи, там же, подумав немного, всё же надел белую рубашку.       Нести шестерню, зажав её между локтем и рёбрами и придерживая рукой, казалось наилучшей идеей — тогда он мог и нести её, и держать свечу. Но это оказалось неудобно — края шестерни впивались в кожу, и рука вскоре затекала и немела от тяжести. Он часто останавливался передохнуть, однако вскоре добрался до той самой двери.       Она была та же: гладкое дерево, ни царапинки, ни выемки, ни ручки, ни скважины. О том, что это именно дверь, говорили лишь петли, сделанные, как он понял, из того же металла, что и шестерня. Он стоял возле двери, задумчиво качаясь с мыска на пятку. Заперто... но она должна открыться!             Он попробовал толкнуть дверь — заперто. Нажать на разные места — безрезультатно. Тут шестерня ничем не могла помочь, и просто стояла, прислонённая им к стене, пока он пробовал различные способы открыть дверь. Но ни один не подходил. Он даже рассердился, обиженно топнув ногой, но всё-таки взял себя в руки. Нет, так точно не получится...       И вдруг...       Ему пришёл в голову ещё один способ, который он пока не попробовал. И, хотя это казалось ему странноватым, он всё-таки подошёл к двери и, подняв бледную руку, осторожно постучал.       Некоторое время ничего не происходило. Но, когда он уже готов был отказаться от попыток, дверь вдруг приоткрылась...