Песнь безмолвия

      Меняльных вещей собралось у него немного — камушек с дыркой, кисточка (одна из двух), пара ключей из связки, белая чашка, моток ниток. Он сложил их в свой мешок, подумав, прибавил ещё баночку с плотной крышкой. Остановившись возле выхода в Миражи, он ещё раз окинул взглядом комнатку. Всё было правильно... почти правильно.       Он чувствовал себя так, словно что-то пропустил — как ступеньку на лестнице, когда быстро бежишь вниз, — и внутри что-то странно и тревожно замирало. Но всё-таки он отправился в путь.       У входа в Вылет он заметил нечто в трещине стены. В глубокой каменной щели, куда он с трудом смог просунуть руку, его пальцы натолкнулись на что-то холодное. Обхватив это что-то, он потянул его наружу: это оказалась некрупная железная пряжка с каким-то рисунком на ней, вдавленным в металл. Пряжка отправилась в мешок, к меняльным вещам.       На этот раз он не направился сразу же к дому людей. У него были дела и в лесу — и потому он углубился в чащу. Светила луна, дул лёгкий свежий ветер, колыша траву, в которой по щиколотку утопали его босые ноги. Мешок болтался на плече, иногда больно ударяя по голой спине — видимо, попадалась баночка. Роса на траве холодила ноги, и по телу пробегали мурашки. Он поворачивал голову из стороны в сторону, чуть приподняв её — будто пёс, пытающийся поймать нужный запах. Он искал.       Поиски привели его на поляну, где возвышался великолепный лавр — толстое дерево с могучими ветвями, омытыми лунным светом. Он даже засмеялся, так его обрадовал исход поиска. Положив на землю мешок, он вынул оттуда баночку, с которой и стал взбираться на дерево. Это было довольно трудно, особенно потому, что только одна рука была свободна, и если бы не глубокие трещины, избороздившие древнюю кору, за которые можно было ухватиться или же встать на них, то он бы не смог вскарабкаться на лавр. Однако ему это удалось, хоть и отняло немало сил. Устроившись в развилке, он начал, сгибая ветки, аккуратно собирать маленькие синие плоды лавра, наполняя ими баночку. Вошло в неё горсти две-три, не более — результат, кажется, не подходящий затраченным силам, но для него это была победа. Спустившись, он убрал баночку в мешок и благодарно обнял старое лавровое дерево. Если бы оно знало!..       Следующим был дом. Это было другое жилище, совсем не похожее на то, где он уже был. Этот дом был куда больше, и пристроек рядом было больше, правда, они были заперты, но его это не смутило — были открыты окна. Внутри одной из пристроек он обнаружил нечто совершенно великолепное — медный полукруглый котелок, совсем небольшой, как раз такой, как надо. Взамен он положил белую чашку, устроив так, чтобы её был хорошо видно. Больше в пристройке ничего полезного не было, кроме куска холстины, валявшегося на полу, который он забрал и, свернув в трубочку, уложил в мешок вместе с котелком. В другой пристройке — это был амбар, — он нашёл еду, но брать не стал. Вместо неё он взял спички и сальную свечку, оставив вместо них камушек с дыркой и ключ. Задержался, чтобы успокоить собаку, заметившую его — пёс даже не тявкнул, встретившись взглядом с ним, и охотно подставил крупную лобастую голову, чтобы его погладили.       Выйдя из пристройки, он не без страха поднялся на широкую террасу. На деревянном столе стоял стакан молока — дар Ночи, который, впрочем, он не отказался принять для себя. Молоко было свежее, вкусное, напоённое запахом трав и ночной росой. Он пил, закрыв глаза. Сделав последний глоток, он вернул стакан на место и мягко спрыгнул с террасы, минуя ступени. Оставалось совсем немного.       Кисточку и моток ниток он оставил вместо ещё двух важных вещей. Первой была бутылочка с какой-то настойкой, пахнущей резковато, но приятно — летом и зноем, терпкой спелостью; а второй — склянка с блестящим, маслянистым составом, который, как он знал ещё с Перезвонов, лечит любые болезни, кроме душевных. За такое не жалко было отдать кисточку из кошачьей шерсти. Это было самое главное.       Только теперь, собрав всё, он почувствовал, что ощущение пропущенной ступени ушло. Теперь всё было готово и он мог спасти Лара. Осталось лишь вернуться домой. Однако он не бежал, а шёл — неторопливо, спокойно, глубоко дыша ароматным воздухом ночи и подставляя лицо лунному свету. Ему было хорошо и спокойно.