Песнь безмолвия

      Вернувшись, он аккуратно закрыл за собою решётку Вылета. Спать он не мог — этой ночью сон казался почти преступлением. Вместо этого он снова направился в Миражи; расставил по местам свои приобретения — хоть им и предстоит быть вместе, вовсе не надо валить их в одну кучу, это неправильно. Медный котелок отлично чувствовал себя в шкафу, рядом с каменным волком. Бутылочка с настойкой оказалась в итоге рядом с цветочной склянкой, лавровая баночка — возле бутыли с прахом. Труднее всего вышло с целительной склянкой: места её не было решительно нигде. Он поставил её в шкаф, попробовав передвинуть туда или сюда; примерил на выступ стены, даже поставил на пол — нет, не то. Так не годится. Ведь вещам надо подождать, а как ждать, если они не на месте. Даже с шестернёй не было так трудно!       Он мотнул головой. Упрямая склянка решительно никуда не подходила. Он оставил её пока на шкафчике, рядом со связкой ключей — не очень хорошо, но это не страшно. Подошёл к умывальному тазу, ополоснул лицо и руки. Вода дружески плеснула, обняла странно горячие ладони. Со склянкой совершенно ничего не сходилось. Он отнёс её в Заклад — но и там ей места не было. Вылет — тоже нет. И Колодки не подходят, и та новая комната. Он даже рассердился на неё: вот упрямица! От неё же всё зависит!       Отчаявшись, он спустился в Тихие Воды и, спрыгивая на пол, понял, что нашёл нужное место. Склянка уютно устроилась в нише в стене, и всё снова стало правильно.       Улыбнувшись, он сел на край одной из чаш и опустил в воду ноги. Здесь она была теплее, и в ней поднимались со дна щекочущие пузырьки, нежно касаясь его ступней. Ногам надо было отдохнуть. Он поболтал ногами в воде, глядя, как пузырьки облепляют их, точно рыбки, а потом, повинуясь минутной прихоти, соскользнул в воду. Волосы намокли, но это ничего. В тёплой пузырьковой воде было на удивление хорошо. Он лёг на спину, так, чтобы вода держала его — как листик, как маленькую щепочку. Волосы расплылись вокруг ореолом, а он улыбался скрытому темнотой потолку, напоминающий русалку, если только они такими бывают. Внезапно ему подумалось, что он, бледный и тонкий, похож на лунный луч — и это так рассмешило его, что он едва не ушёл под воду, но, успокоившись, снова замер на воде. Нет, он — как дерево среди деревьев, как дуновение ветра, как пушинка — незаметный и тихий. Внутри снова потекли воспоминания, и он обнаружил, что сейчас, в воде, мысль о Клети не причиняет прежней боли. Видно, сегодня такая ночь...       Да, Клеть... В Клети было неплохо, хорошо даже. Это было тихое тёплое место, где его долго никто не замечал, пока... да, пока не пришли те, сверху. И вот они его обидели. Ему сделали больно. Это было так плохо, так страшно и горько... казалось, что он умрёт. Но нет, всё выправилось, даже чёрная рубашка не была нужна. Всё оправилось, только где-то в глубине души ещё коренилась та обида, боль и страх. Он ушёл из Клети, и теперь ясно, почему сюда. Да, сейчас особая ночь — ночь, когда можно смыть с себя всё плохое, когда любую обиду можно выпустить в воду, и она растворится. Вода смоет её и унесёт, заключит в маленькие пузырьки и не выпустит из себя. А он снова станет лёгким и свободным, и маленький горячий шарик боли больше не забьётся внутри испуганной птичкой. Нет, он не забудет Клеть — но ему уже будет не так больно помнить.       Он улыбнулся и, набрав воздуха, окунулся в воду целиком — ненадолго, секунд на десять. Вынырнув, он выбрался из тёплой чаши и скользнул в соседнюю — прохладную. Мятный, травянистый холодок пробрал его, он даже тихо вскрикнул, окунаясь в воду. Из этой чаши он вышел чуть дрожащим, с мокрыми холодными прядями волос, с дрожащими губами — но счастливым.       Он был чист. Он был свободен.