Ржавый запах сентября

      Слишком сильно пахнет кофе. Дорогим, настоящим, сваренным в турке или кофе-машине. Должно быть, очень вкусным, а не тем сатанинским пойлом, к которому я привык. Но этот запах напрочь забивает все остальные. Не знаю ничего об альфе, который припёрся к Гейлу отнюдь не с добрыми намерениями, а ведь мог бы. Примерный возраст, состояние здоровья, другие мелочи вроде уровня стресса. Всё то, что позволит мне хоть как-то сориентироваться и быть готовым к драке, которая вот-вот начнётся, когда я распахну дверь кухни.       Или нет. Потому что врагов больше. Альф двое. Тот, что постарше, сидит за столом, и его я знаю. Это отец Гейла. А вот того молодого хлыща, который фамильярно загнал в угол кухни и держит Гейла за подбородок, не знаю и знать не хочу. Не спрашиваю имя у тех, кому намереваюсь бить морду, но лучше бы не голыми руками! Но вооружиться на кухне совершенно нечем, не чайной же чашечкой и блюдцем! Хотя плеснуть на противника кипятком — хороший план. Но это надо делать внезапно, а хлыщ уже обернулся, выпустив Гейла. Похоже, что он его рассматривал, как племенную скотину, зубы проверял.       — Отойди от него, — рычу. — Живо.       Сэну, который пытался храбро защищать хозяина, растопырив крылышки и шипя, теперь метнулся мне в ноги, обвился вокруг одной из них. По адресу обращается за защитой.       — С кем имею честь? — как ни странно, пижон пытается быть учтивым.       Хотел бы сказать, что он мерзкий, но это далеко не так. Чёрт, он красавчик! Рослый, накаченный, холёный. Безупречно и дорого одетый. Тоже «породистый». Джеролт-старший нашёл лучшего кандидата на роль племенного жеребца, без сомнения. Но плевать, как он выглядит, пусть хоть античным богом будет. Я больше не дам ему дотронуться до Гейла даже пальцем — он забился в угол и просто боится.       — С дерьмом не знакомлюсь, — рычу. — Значит, так. Вы сейчас оба убираетесь из этого дома и никогда не возвращаетесь. Или я изобью вас обоих до смерти, и меня оправдают. Самооборона.       — Кто это, сын? — вальяжно спрашивает Джеролт-старший. — Ты подобрал бродячее животное?       Мне всего терпения едва хватает, чтобы тут же не кинуться в драку. Альф двое. Могу и не победить. А если хоть один из этих подонков уйдёт живым, то я сяду. Деньги — их основная сила. Гейл молчит. Понимаю, что он просто шокирован — у омег в течку и так психика неустойчивая, а тут эти твари. Убью, если рыпнутся. Обоих завалю, чего бы это мне ни стоило.       — Приличный человек, — рычу, но тише. — Тот, у кого хватает совести не взламывать дома и не относиться к детям, как к племенному скоту. Убирайтесь.       — Мистер Джеролт, — хлыщ оборачивается к старшему. — Такого в договоре не было.       — А может, ты уберёшься с дороги, форс-мажор? И всё у тебя будет хорошо, сытно и весело, — раздражается Джеролт-старший       — Купить меня решили, суки, — тяну. — Только вот я не продаюсь. Засуньте себе кредитки в жопу для ускорения, и пошли вон. Оба. Или я вас через окно выброшу.       — Знаете, оно того не стоит, — очень быстро сдаётся пижон. — Вам нужно, не мне. А ваш сын, как вижу, порченный вот этим, — смеряет меня презрительным взглядом с головы до ног. — Пусть от него вам и рожает. Ничего личного, просто бизнес. Всё, я ухожу. Жду в машине.       Вежливо кивает всем нам. Вот же сволочь. Ненавижу такой тип людей — скользкие, как ужи, и трусливые. Но сейчас это ему жизнь спасло, ей-богу, готов был ему глотку зубами рвать.       Осталось только старое чудовище, но тут уже собирается с силами Гейл:       — Отец, уходи.       — После того, что я видел, — рычу, — он тебе больше не отец. Пусть убирается на свою ферму и дальше страхивает мышей по каталогу.       — Ох, парень, — старый альфа ничего не боится. — Не знаешь ты, с кем связываешься.       — С выжившим из ума пердуном, который везде видит лишь деньги. Сам любезно свалишь отсюда нахуй, или тебя выбросить пинком?       — Угрожаешь, — альфа невозмутим. — Хотел бы, уже бы в драку кинулся. Значит, всё же боишься. И правильно. Бойся. Если я узнаю, что мой сын понёс от тебя…       — Заткнись, — подскакиваю и сгребаю его за ворот. — Вон отсюда.       Он сжимает мне запястье ладонью, как тисками. Не подумал бы, что такой сильный. Без страха смотрит в мои глаза. Улыбается. Провоцирует. Нанесу только один удар — меня тут же упекут в больничку, как буйного. Ещё и Гейла изнасилует пижон, а свалят всё на меня. Как же повезло, что у меня сейчас не гон, и я могу хоть что-то соображать! Но тяну рубашку на альфе, пока пуговицы не хрустят. Он встаёт. Отпускаю. Хочется напасть на него со спины, но сдерживаюсь. Он не удостаивает меня или сына последним словом. Тоже боится, что это меня спровоцирует — я всё-таки опасен.       Тяжело дышу. Замечаю, как вспотел. Слышу шелестящий звук отъезжающей машины. Безумие какое-то. Конечно, они вели себя, как последние подонки, но неужели я готов был убивать и получить срок или даже умереть сам? Неужели? Но вот Гейлу нужна помощь, может, даже врачебная — он взъерошен, испуган, пижама полурасстёгнута. Что они ему наговорили и делали?       — Гейл, ты в порядке?       Тяну руку, чтобы потрепать его по плечу, но тут же отдёргиваю, отступаю на два шага, больше кухонька не позволяет. Я — тоже альфа, для него сейчас — потенциальная угроза, насильник.       — Не, нет, — Гейл мотает головой и обхватывает себя руками. — Я не в порядке. Не в порядке. Не в порядке…       Повторяя это, сползает по стене, садится на пол, чуть покачивается. Похоже, пора «скорую» всё же вызывать. Может, и не заметят, что дверь взломана, и не доложат куда следует. Копаюсь в кармане, достаю телефон и хочу уйти в другую комнату, позвонить, но мне мешает Сэну. Обвился вокруг руки и стряхнуть его будет как-то неудобно. Ничем же зверюшка не провинилась.       — Не уходи, — вдруг тихо просит меня Гейл.       И Сэну ластится, в глаза заглядывает. Ну точно понимает эмоции хозяина и хочет ему помочь.       — Я сварю кофе? — вызываюсь. — Новые чашки привёз.       Кружки, из которых эти сволочи, может, и не пили, выбросить хочется. Они словно заражённые теперь.       — Не надо. Постой… побудь здесь, — просит Гейл и как-то беспомощно добавляет: — Если хочешь.       — Тогда давай тебя с пола поднимем, замёрзнешь.       Подаю ему руку. Безо всякого умысла. Вспомнив, убрать не успеваю — Гейл подаёт свою, цепляется. Ладонь у него страшно холодная и липкая. Так за руку я его и перевожу до стула, сажаю. Не на тот, на котором сидел его отец. Беру обе кружки со стола, с наслаждением выбрасываю в урну, даже не вылив кофе.       — Ты что творишь? — вяло интересуется Гейл.       — Они их трогали. Тут надо в клининг-контору позвонить и службу дератизации. Чтобы мы от них чего не подцепили. А чашки я тебе новые купил, говорю же. С чистого листа, с новой чашки!       Гейл слабо улыбается. Хочется потормошить за плечи, потрепать по голове, но я памятую про его состояние. Никаких посягательств на его личное пространство, я лишь спрашиваю:       — Я принесу покупки?       — Да, неси, — Гейл кивает, уверенность к нему немного возвращается.       Сэну бежит за мной до ступеней крыльца, как будто опасаясь, не уйду ли я. Уйду, конечно, но только когда уверюсь, что с шефом всё будет в порядке. Он мне никто, если разобраться, но не должен подвергаться насилию и угнетению, особенно в собственной семье. Это не только аморально, но и преступно. Найдём управу и на их деньги. Обязательно.       Сначала выгружаю непонятные доски. Заморосил мелкий дождик, и оставлять их, белых и чистых, во дворе не хочется. Не украдут, но, если пизданутся в грязь — отмывай потом. А на задний двор нести, где должен быть какой-нибудь навес или сарайчик — так ключа у меня нет. Пру их на террасу, вроде влезают. Вторым рейсом захватываю ещё стопку и, пока несу, понимаю, что маловато их как-то для забора. Но, может, это для ремонта. Потом спрошу, не до них сейчас.       Когда наконец-то заношу пакет в дом и достаю коробку с чашками, запах кофе усилился — Гейл уже варит новую порцию, но всё равно ещё не отошёл от пережитого — смотрит на кофеварку, не мигая, погружённый в собственные мысли. Сэну же суетиться, уже пролез в пакет и проверил, что я принёс, а теперь, сидя на столе, сунул мордочку в новую чашку. Вот так, кофе в этом доме должны пить только друзья и дрэймы.       — Красивая, — Гейл берёт чашку, ставит её в тихо пискнувшую кофеварку. — Спасибо.       Красивая. Обычная белая чашка, самой обычной формы. Хотя, если только что видеть перед собой уродов, чистый цвет и простая форма покажутся прекрасными, тут он прав.       — А мне нальёшь? — снова пытаюсь развеселить шефа.       — А это тебе. Я не буду.       — Будешь, — убеждаю его. — Пей и успокаивайся.       — Я спокоен. Почти, — отзывается Гейл, но наполняет ещё одну чашку. — Мы их даже не сполоснули.       — В магазине их при мне протёрли, — вру.       — Ещё хуже. На той салфетке вся пыль со всех покупок, — высказавшись, Гейл тем не менее отхлёбывает напиток.       — Не так грязно, как после… этих. Прости, что я так о твоём отце.       — Нет, — качает головой Гейл. — Ты всё правильно сказал. Не отец он мне, а я ему не сын. Он «этот». Чужой мне.       — Прости, что лезу, но… твоя мама знает?       — Отец, — поправляет меня Гейл. — У меня был омега-отец. И это всё, что я о нём знаю. «Этот» постарался, чтобы я никаких следов не смог раскопать. Мне с детства говорили «его нет». Просто нет. И всё. Без причин. Как будто не было. Ни имени, ничего.       — А ты пытался его разыскать?       — Пока учился первые курсы — да. Потом прекратил. Сейчас он умер, и был чужой мне. Что бы ему сказал? Что я его сын? А чувствовать что должен был?       — Может, ты и прав, — киваю. — Толку, что он тебя родил, если не воспитывал? А отец-альфа у тебя — мразь.       — Я сирота, — заявляет Гейл.       — А ты уверен, что твой второй отец мёртв?       — Абсолютно, у меня есть доказательства.       — Тогда, — тяну и чувствую, что сказану глупость, — добро пожаловать в сиротский клуб.       — Не тот клуб, в котором весело, да? — Гейл реагирует спокойно. — Но что тебе напомнил, прости.       — Ерунда. Одно покоя не даёт, что они несли про договор? — перевожу тему.       — Бред, — Гейл мотает головой. — «Этот» всем пытался который год впарить, что я непорочный тепличный цветок. Причём сам в это верил, а я не переубеждал, наоборот, всячески поддерживал. Думал, что он никогда не найдёт «покупателя». Я ноги первый раз ещё в школе раздвинул, в таком возрасте, что физрука бы посадили.       — Физрука? — давлюсь кофе.       Душеизлияния о похождениях шефа вываливаются на меня уже второй раз, как снег на голову. Но Гейл об личности и этичности таких вопросов не задумывается:       — Мне было всё равно, с кем, чтобы «этого» позлить. Физрук преставился, я ещё не доучился. Не помню, как и звали. Нет, не я его заездил, — улыбается. — Потом академия, ты уже слышал. Но я продолжал из себя строить мальчика-одуванчика, что при виде узла на члене альфы может на три дня сознание потерять. А ты всё испортил!       — Ну уж прости, — пожимаю плечами. — Не знал. А то б подтвердил! Мог бы и показать перед комиссией!       Хорошо, что Гейл расслабился хоть немного, уже может шутить о произошедшем. Смех отпугивает страх. А меня он разве не боится? Ещё и спрашивает:       — Тебе нормально сейчас?       — Интересуешься, не сорву ли я твою невинную розу? — усмехаюсь. — Конечно, я чувствую, что у тебя течка, но орать об этом не буду и насиловать тебя — тоже. От меня дети беспородные будут.       — Вот сейчас не смешно, — хмурится Гейл на мгновение, но вновь расслабляется: — Я, пока они дверь ломали, противозачаточных полпачки съел. Даже святой дух в виде голубя если меня посетит, сдохнет, как только на жопу сядет.       — Это ты меня уговариваешь или себя успокаиваешь? — улыбаюсь.       — Нет же. Ты не такой.       — А какой? — интересуюсь. — Я такой же альфа, как и все. Не импотент.       — Тебе нравится Марго. Девушки.       — Это да. Но дело в отношениях. Люди должны нравиться друг другу, — философски рассуждаю. — А иначе это насилие или проституция.       — Ты очень честный, — делает мне Гейл странный комплимент. — Можно, я спрошу тебя о родителях?       — Мама давно умерла, но я её хорошо помню. Иногда снится. А отец… почти такой же, как твой. Тоже помешался на наследниках. Но пулю себе в висок пустил раньше, чем задумался о внуках. В приют меня так и не забрали, пока по дальним родственникам шатался, а меня соцработники искали по разным адресам, исполнилось восемнадцать.       — А почему он… ну…       — Застрелился? Всё в рулетку проиграл. То есть ну вот вообще всё, кроме квартиры, и то её чуть не отобрали. Так что я жених, хоть и благородный, но нищий.       — Не напоминай, — кривится Гейл. — Плевать на них на всех.       — А ты уверен? — осторожно начинаю. — Может, вы как-то на тормозах спустите всё?       — Чего? — моментально вскипает и вскакивает Гейл. — Какие ещё тормоза? Ты видел!        — Видел, — перехватываю его за запястье. — Всё я видел. Сядь. Я о том, что, может, не стоит бросаться громкими словами? Что отказываешься от фамилии, что он тебе не отец? Я так понимаю, ты за его деньги живёшь? Арендуешь всё это?       — Купил, — машинально поправляет меня Гейл и губы его дрожат, он почти шепчет: — Да, ты прав.       Как в воду глядел. Гейл не альтруист и не бессребреник — он вырос в роскоши, принимал её, как должное, и просто так не откажется. Не завидую ему, конечно. Когда на одной чаше весов сытная жизнь и богатое наследство, а на другой – всего лишь пару минут потерпеть унижение, выносить, родить наследника и отдать его на попечение деда или ещё куда, придумав любую отговорку — всё не так однозначно. Конечно, мерзость, но кто гарантирует, что Гейл не переломит гордыню, если его отец пустится в более корректные уговоры, параллельно прикрыв финансирование?       — Вот видишь, — мне удаётся усадить шефа обратно на стул, и я похлопываю его по плечу. — Этот стервятник, конечно, крепкий, но не вечный. Сдохнет.       — Сдохнет, когда его внук академию окончит, не раньше. И ты не понимаешь. Он не хочет, чтобы я родил альфу. Ему нужен внук-омега.       — Что? Зачем? — теперь я вообще ничего не соображу.       — Так себе история. Дело вот в чём, точнее, в ком. В нём.       Гейл указывает пальцем на Сэну, что растянулся на столе, спокойный и довольный тем, что хозяину ничего не угрожает.       — Много ты видел «золотых змееподобных» такого размера?       — Если честно, я никогда раньше их не видел. Я омежьи курсы не кончал.       — Даже если бы «кончал», вряд ли бы ты их встретил. Их всего два во всём мире. Один — у мужа Безымянного. Второй — мой. Точнее, он не мой. Он моего омеги-отца. Ты знаешь, что дрэймов можно передавать?       — Подожди, — останавливаю Гейла жестом. — Как это всего два? У тебя и в жопу поцелованного мужа правителя Объединённого Государства? Я ничего не перепутал?       Видел я его, припоминаю. Высокий белокурый омега, в Государстве он министр финансов, если ничего не путаю. Ну и с мужем появляется, как новости ни включишь — сопровождает Безымянного на очередной саммит.       — Всё так, — кивает Гейл. — Но это не афишируется. Если бы скрывалось, уже бы началась охота. А так… Во всех учебниках этот вид дрэймов описывается наравне с любым другим. Есть все документы. Никто не говорит в СМИ об этом. Иногда публикуются фейковые новости, где упоминаются омеги с такими же дрэймами. Словом, создаётся впечатление, что такие дрэймы просто редкие, как те же «пандовые кошки». Большинство людей не разбираются в этом вообще. Но этот дрэйм, повторяю, не мой. Мне его передал омега-отец.       — То есть? Нет, я знаю, что можно передавать дрэймов. Вот у Марго, например, её дрэйм — от прабабушки достался. Обычное дело.       — Конечно, обычное. Только Сэну — не обычный дрэйм. Он растёт.       — Прости, что?       — Растёт. И увеличивает свою силу в мире снов. У мужа Безымянного — он без рогов и с коротким гребнем, и вполовину короче. Многие вообще думают, что он какая-то из змей. А у меня… вот такой.       — То есть, тебе его передали маленьким… во сне?       — Да. Омеги могут видеть совместные сны. Но отца я не видел — мне что-то подлили в пунш прямо на вечеринке после переводных экзаменов на курсе. Я на три дня из жизни выпал, но дрэймов, бывает, и дольше ловят. Только это был не мой сон. Там были… кошмары. Но я нашёл Сэну. Точнее, он нашёл меня. Его как будто отпустили. Три дня в реальности — во сне это недели.       — Получается, отпускать его не хотели.       — Получается. И я не дурак, Гирт. Я должен не просто родить ребёнка. Я должен буду передать ему Сэну. Потому что он уникальный, но «этого» интересует только то, что можно будет с его помощью достать из сна. Понимаешь?       — Но… это будет твой сын, ты уже будешь в возрасте, и… не знаю, вы новых дрэймов ловите?       — Нет, никогда. Дрэйм… только не смейся. Говорят, он впитывает кусок души хозяина. А в этом, получается, душа отца и моя. А знаешь, почему их передают только перед смертью?       — А это так?       — Так. Потому что тот омега, что лишится дрэйма, больше не уснёт. Никогда. Можно «выключить» препаратами тело, замедлить работу мозга — но лишь замедлить, не остановить. Остановка мозга — только смерть. А не спать можно… не знаю, дней десять? Поэтому… да. Откровенно скажу. Мой отец мёртв, его убил «этот». И если я приму его условия, убьёт и меня.