Ржавый запах сентября

      Я уже и забыл, что с Клаусом пить очень опасно. Мало того, что он почти не пьянеет, так ещё и истории рассказывает одну за другой так интересно, что ты не замечаешь, какой по счёту стакан в себя опрокидываешь. Николь давно сморило, и она убралась куда-то в комнаты, горестно вздыхая и причитая о том, что теперь-то все родственнички сюда понаедут. Марго держалась, как могла, но и её Клаус уже проводил под ручку проспаться. Бабка-бета не соврала, дом был действительно вместительным и огромным. Но всё-таки оставалась смутная вероятность, что нам с Клаусом в перспективе могла достаться одна кровать.       Содрогнувшись от этой мысли, едва не давлюсь очередной порцией виски и решаю, что последней. Очень старая история юношеской дурости, и что там было на самом деле, моя память толком не сохранила. Клаус наверняка вообще забыл — тема никогда не всплывала, но кажется он именно с той попойки начал звать меня псиной. Иногда облезлой, когда особенно злился. Или уже перестал — мы не ссоримся уже не один год.       — Я всё, наверное. Час который?       — Время детское, солнце не взошло. Торопишься к омеге под бочок?       Вот всё мы обсудили, даже в отсутствие Марго то, выросли ли у неё сиськи или всё-таки наоборот, опали и она похудела. А вот ни Витуса, ни Гейла не касались.       — Так как тебе…       — Твой парень? — Никлаус прямолинеен донельзя. — Точно не хрупкая недотрога. Хваткий. Умный и хорошо владеет информацией. Но что породистый, видно. Не то что некоторые псины.       Не перестал.       — На себя посмотри, тебя вообще мать под забором родила. Ни-ко-лай.       — Хотя бы родила, а не из приюта для животных в дом взяла.       — Перегибаешь.       — Да понял уже. Иди ты куда шёл. Я ещё посижу.       — Боишься, что Николь мимо тебя снова сбежит?       — И это тоже. Нет, ну как ты… совсем слепой?       Дальше его новый круг упрёков и причитаний не слушаю. Понимаю, что пьян больше, чем рассчитывал, когда хочу идти ровно. А ещё я очень давно не видел парней-омег. На Витуса мне плевать, а вот с Гейлом могло всякое случиться. Ещё и в этом жутком доме маньяка. Надо проверить, а то спокойно не усну.       Найти его по запаху совсем не сложно — течка есть течка, хоть подмывайся, хоть подтыкайся. Он почему-то в дальней комнате, выходящей огромными окнами на задний двор. То есть надеюсь, что там, а не похищен через одно из них — о безопасности в этом плане мы с Клаусом ещё не успели подумать.       В дверь почти вламываюсь, но пьяного и помятого меня Гейл почему-то не боится, не вздрагивает даже. Нашёл же, с чем возиться — какими-то очевидно засохшими палками в горшке, которые когда-то, может, и были растением, теперь уж точно только сушёный его остов. Но омега не теряет надежды, потихоньку подливая из стакана в горшочек воду, чуть не по несколько капель, и внимательно следя за тем, как она впитывается. Где-то умудрился раздобыть ножницы и подстричь и без издевательств мёртвые палки, на вид ничем от тех, что остались в земле, не отличающиеся. Земля там была чисто условно, на вид скорее цемент и сигаретный пепел. Наверное, бывшая хозяйка не смогла такого красавца и даром всучить кому-то, и просто забыла о его существовании.       — Мне кажется, его надо пересадить, — на удивление внятно выговариваю.       — Её сначала размочить надо, из горшка не вытащишь. Купить землю, кашпо, и…       — На твои деньги на моё имя куплен целый участок земли. Накопай.       Гейл отрывается от тщательного выпаивания трупа и смотрит на меня так, что понимаю, подогретая алкоголем болтливость мне репутации не прибавила.       — Глупость сказал? — винюсь.       — Глупость сказал, — утвердительно повторяет омега.       — Я хотел узнать, как ты. Вот, в порядке.       Гейл отставляет стакан, встаёт, тщетно отряхивая испачканные руки. Шагает ко мне, замирает. Вижу, что у него снова растрепались волосы, один из завитков трогательно прилип ко лбу. Рукава рубашки закатаны, и на одном из предплечий царапина. На светло-серых носках и брюках тёмные пятнышки от воды. Зачем-то всё это отмечаю, скорее всего беспардонно на него пялясь, пока он не бросает на меня быстрый взгляд, чтобы тут же отвести в сторону.       — Я не в порядке, Гирт. Я устал. И боюсь. Можешь побыть со мной? Недолго.       Сэну выбирается из угла, где он тревожно отсиживался, и подбегает ко мне, трётся у ног. Доверяет и тоже тревожится, пытается забраться наверх по штанине. Омега может хитрить и обманывать, но дрэйм его выдаст обязательно. Что тут поделаешь? Не развернёшься, дверью не хлопнешь. Осторожно сокращаю расстояние на шаг, надеясь, что меня не шатнёт в сторону. И что, когда обнимаю Гейла, он это расценит правильно.       Утыкается мне в ключицу лбом, замирает. Его волосы пахнут чем-то химическим. Пальцами через рубашку чувствую, что он горячий. Течка для омег всё-таки непростой период, а с такой эмоциональной нагрузкой мало кто справится. Новое место работы, новые люди, переезд от отца, который хочет тебя использовать, ещё насилие в собственном доме… боюсь представить, что бы было, если бы я задержался с этими проклятыми ширмами где-то. Или заехал бы кофе попить. Гейла бы похитили, скрутили, запихнули в шикарную тачку и отвезли к границе Разлома, ублажать породистого жениха. Лет на тринадцать-пятнадцать в плен, с надзором от самоубийства.       Подташнивает, и вряд ли от алкоголя. Витус в чём-то прав был, съехидничав. Когда Гейл вот так доверчиво, без всякой двусмысленности прижимается ко мне абсолютно плоской и совсем не привлекательной грудью, его хочется просто уберечь. От всего враждебного мира. Просто так, потому что он — омега, а я — альфа. Инстинктивно. Только первое поколение альф сражалось за навязанную им идею. Только до тех пор, пока омеги не встали позади, поддерживая округлившиеся животы. Пока беты не начали строить новый мир уже для других людей.       Но мы продолжаем играть в мир, оставленный нам недальновидными создателями. Всего лишь заняли их должности на тех же работах, те же места в обществе, поддерживаем точно такую же экономику. Политика поменялась — вспомнить те же резервации. Но это скорее исключения, чем правила. Неужели мы всё же такие же? Неужели нам не придумать новую общественную формацию?       На философию тянет, пора ложиться проспаться. Надеюсь, в этом доме нас долго не найдут, несмотря на сомнительную историю с документами. Маньяк, погибший несколько лет назад, и сумасшедшая бабуля не так страшны, как торговцы жизнями собственных детей.       Гейл, постояв ещё немного, отстраняется. Смотрит мне в глаза, и расстояние между нами становится напрягающе неприличным. Очень неловкая ситуация, когда мельчайшее движение может быть истолковано приватно и катастрофически. Змея нападёт, если ты шевельнёшься. Нужно сделать один медленный шаг назад.       Гейл отводит взгляд и отступает первым. Моим вздохом облегчения можно было опавшие листья со всей садовой дорожки до калитки смести. Сэну, так и висящий у меня на джинсах в районе колена, вертит головой, не понимая, что произошло. Точнее, почему ничего не произошло. И этим Гейла выдаёт. А я так и не разгадал, что происходит.       — Прости. Устал.       По голосу это и так понятно. Непонятно только, в качестве кого я его интересую. Защитника? Друга? Того, кому можно доверять? Или инстинктивного партнёра, если есть жизненная установка «не оставаться в течку одному»? Это обескураживает и немного злит.       — Я тогда пойду, — неловко из себя вымучиваю. И бездарно ляпаю пьяным бредом: — Если что, Клаус предпочитает и твой фенотип.       Прикусив язык, вспоминаю все матные слова, которыми себя мысленно обзываю. Это уже вообще не исправить, я сказал факт, но не просто глупости, а катастрофическую глупость. Если что-то вдруг сложнее обычного желания потрахаться, если Гейл из упрямой вредности воспользуется моей подсказкой — я за Клауса не поручусь. Даже с учётом того, что он мой друг. Он всей правды не знает, но это ненадолго, Марго разболтает. За беременного даже от «непородистого» альфы Гейла можно получить практически всё. Деньги, связи, недвижимость у Разлома, сокращение имени до четырёх букв и кто знает, что ещё. И я всё сейчас невероятно усложнил.       Гейл выходит из ситуации более чем достойно. Смерив меня оценивающим взглядом с головы до ног и по всей видимости верно рассудив, что за пьяный базар я мало отвечаю, холодно замечает:       — Буду иметь в виду.       Сэну так же меня больше не очень жалует, спрыгивает со штанины и прячется за хозяина. Мне тут уже никто теперь не рад, остаётся только жалко пробормотать:       — Спокойной ночи.       На это Гейл не отвечает, глядя в стекло окна на собственное полупрозрачное отражение. Выскальзываю за дверь намного изящнее, чем рассчитывал, прижимаюсь к ней спиной с обратной стороны, глубоко вдыхаю. Кажется, вполовину протрезвел. Ну ещё бы нет. С трудом отлепившись от прохладного лакированного дерева, ищу себе всё-таки убежище на ночь. Возвращаться к Клаусу допивать бутылку не хочется. Единственное иррациональное желание — запереть дверь в комнату с большими окнами до утра. Чтобы Гейл никуда не ушёл. И в этом желании я не слишком-то отличаюсь от его отца. Неужели это тоже заложено во всех альфах? Болезненное желание присвоения даже того, что тебе не принадлежит и не должно принадлежать — чужих жизней и свободы? Крохотные кусочки генома зверя скалятся? Не дам им победить.       Стратегия «если дверь не заперта, там не занято» оказывается успешной не вполне. Я как назло открываю дверь в ту комнату, которую занял Гейл — лёгкий запах, небрежно переброшенный через спинку стула пиджак, расправленная постель с простыней в складках от долгого хранения в шкафу. Ни к чему даже переступать порог. Наоборот, хочу оказаться подальше. Две двери пропускаю. Третья и последняя заперта, почти у парадного входа. Запах трудно уловить, вероятно, Марго. Зато напротив открыто. Тесная спаленка без окна, наверняка давно покинутая детская, причём не для самого любимого потомка — кроме кровати, которую никто не потрудился зачехлить, в комнате мало что бы поместилось. Может, столик или ящик с игрушками. Тёмно-синие обои с редкими звёздочками и ракетами не добавили пространства, тусклый жёлтый свет единственной лампочки угнетает. Как будто карцер для наказанных.       Конечно, в кровать я не помещаюсь целиком, сворачиваюсь раздражённым на себя клубком на одеяле. Для зверя тесное логово выглядит безопаснее. Маленькая коробочка для крупно провинившегося человека. Не запирается, но всё равно кажется, что не найдут. Да и кому я нужен, искать?       Спится ужасно. Вязкие кошмары путаются, перетекают один в другой и плавают в мороке духоты. То ли с миром снов тут всё-таки нелады, а то ли надо меньше пить. Просыпаюсь по ощущениям около полудня, совершенно разбитым. Но когда выбираюсь в коридор, он залит еле брезжащими рассветными лучами. В сентябре утро наступает не так чтобы очень рано, Марго уже должна быть на ногах и суетиться. Но нет, дом будто вымер. Возвращаясь из туалета, прислушиваюсь и принюхиваюсь, опасаясь, что всех похитили. И слышу то, чего не должен был. Тихие перешёптывания, смешки, стоны в одной из комнат. Голоса два, и оба мужские. Низкий, чуть тянущий слова, может принадлежать только Клаусу. А вот другой…       Необъяснимо хочется сломать дверь, выбить ногой и вломиться. Чтобы уже состоявшееся прекратилось? Чтобы они перестали быть так счастливы? Чувство мало похожее на ревность, скорее на досаду. Если Гейл наврал про противозачаточные, или если он поверит Клаусу и так с ним и останется плести интрижку, я никак не смогу его защитить. Он не послушает. Зачем? После того, как я сам же предложил этот вариант?       Глубоко дышу, но теперь обоняние подводит — дверь слишком плотно закрыта, в ноздри заползает только химозный запах банана. Из последних сил надеюсь, что это пахнут презервативы. Стискиваю зубы и опускаю голову. Нужно уходить и сделать вид, что ничего не знаю и не слышал. Гейл взрослый мальчик, сам разберётся, как угробить свою жизнь понадёжнее, если со мной не прокатило. А я бы… зная, что так всё обернётся, мог бы…       Наверное. Нет, наверняка. Это спокойная, сосредоточенная и трезвая мысль. Не было большой разницы, прижимать его к себе объятьями или брать в постели. Не размышляя особо, какое там у него тело — выключил свет и нашёл отверстие. Мне было бы не сложно, ему — спокойнее. Что же меня, идиота, остановило и за язык дёрнуло!       Всё так же стою, не заметив, что голоса стихли, отшатываюсь, когда слышу шаги — но бежать поздно, останется только попытаться непринуждённо-вымученно улыбнуться, когда дверь откроется. Я и так полный идиот, позову их на кухню чай пить или ещё что сморожу. Глупости —это я всегда умею.       — Ты подозрительно рад меня видеть, Гирт.       Чувствую, что с каждым мгновением губы растягиваются всё шире, надеюсь, что удастся не расхохотаться в голос. Дверь открыл Витус. Не Гейл, чёрт возьми. И банановой химией пахнет смазка, неприлично стекающая у него по внутренней стороне бедра. Омега собирался в душ, прикрывшись в качестве одежды то ли мебельным чехлом, то ли простынью. Сейчас он, придерживающий белое полотнище, кажется мне небожителем, бескрылым ангелом со шрамом на лице. Без сомнения, глубоко падшим — позади Витуса появляется Клаус в чём мать родила, чуть обнимает его со спины, осуждающе смотрит на меня.       Хотя по идее это я должен недоумённо приподнимать бровь и пуритански ворчать о нравах и вкусах. Секс в первую же ночь знакомства без всякого свидания, ещё и с конкретно и заметно беременным омегой мужского фенотипа… в этом весь Клаус. Тут он мало предсказуем, Гейлу я сказал полуправду. Никлаус не предпочитает только омег мужского фенотипа. Он предпочитает всех. Возможно, даже у бывшей хозяйки дома был шансы его соблазнить. И ещё кто кого бы соблазнял!       Затошнило снова, на этот раз точно нельзя было списать на выпивку. Убедительно придумать отмазку не получилось, но я уже в ней и не нуждался. Эти двое обо мне пусть что хотят думают, я тоже о них не высокого мнения. Перебросились у меня за спиной парой фраз, но я и не думал слушать. Вынюхивал из всех своих альфячьих сил то, что должен. Должен знать, где находится омега в течке. Безошибочно. Более того, распознавать, кто именно. Единственное, на что толком способно наше обоняние — найти ниточку этого аромата сквозь любые другие: горящие здания в захваченном вражеском городе; приготовленная пища, когда не ел неделю; толпа людей, скученных в убежище; отравляющие и раздражающие боевые газы, от которых не помогают маски. Альфы должны были выживать, плодиться на захваченных областях, даже отступая оставлять генетические следы. Дооставлялись, дорогие люди прошлого. И какая-то там вонь ненатурального банана не помешает.       Но вспомнить отголоски былых войн и уверовать в собственные розыскные силы мне не дал Сэну, высунувшийся сначала сонной мордочкой в коридор через дверь, а потом выпавший целиком почти кубарем. Встряхнувшись, несётся ко мне со всех маленьких лапок, оживлённо помогая себе при этом крылышками, но погладиться не даёт, выворачивается из-под руки, вцепляется в штанину, разумеется безуспешно пытается за неё подёргать. Отбегает, смотрит на меня, возвращается и снова пытается атаковать. Словно зовёт куда-то, но, а куда ещё, как не к хозяину. Беспокоится. Неужели специально отправился меня искать? Или почувствовал, что я близко? Надо всё-таки проверить, как там Гейл. Теперь-то я уже в отличном настроении для этого, потому что он в одиночестве и в той же комнате, которую выбрал.       Дрэйму запертая дверь не преграда, а мне приходится стучать, и терпеливо дожидаться, пока Гейл откроет, довольно долго. Сомневаюсь, что он приводил себя в порядок, встречает меня взъерошенный и в одних трусах. Рабочий видавший виды ноутбук на низком столике открыт на вкладке незнакомого мне сайта, и там текст. Разве что порнороманы читал.       Гейл выглядит крайне заспанным, но вполне здоровым. Бросив взгляд на Сэну, ни слова ни мне, ни ему не говорит, захлопывает крышку ноута и откидывает пушистое тонкое одеяло с кровати. Сэну тут же запрыгивает на поверженного электронного врага и умилительно пищит, поглядывая в мою сторону. Шеф как всегда заработался до такой степени, что дрэйм пришёл в отчаяние и побежал за подмогой.       — Ляжешь?       Гейл указывает мне на место на кровати рядом с собой так скучно и буднично, что это будто бы ничего не подразумевает. Почти засыпает, прищурившись. Он вообще соображает?       Безнадёжно мятую и кое-где запачканную рубашку расстёгиваю быстро, но всё же недостаточно — омега уснул тут же, как устроился, отвернувшись к стене. Чувствую себя очень глупо. Миссию по защите выполнил, а что делать-то собирался в одной кровати наедине с течным омегой? Хорош из меня защитник, даже презервативов с собой не прихватил, в машине валяются.       Почти с ненавистью дёргаю заевшую молнию на джинсах, остро чуя, что слишком много пил и слишком давно не принимал душ. Брошенные куда-то носки точно никогда больше не найду. Всё, перекладываю проблемы и ответственность на кого угодно, только не на себя. На истерически взбесивших Витуса и Никлауса, на выпустившую меня из-под неусыпного надзора Марго, на Николь, выставившую меня на посмешище, даже на чёртову бабку, продавшую дом вместе с мебелью. Особенно виноват Гейл. Своими недомолвками, странностями и неясной игрой. Не знает, как себя вести, если какому-то альфе рядом вдруг не нужны ни его деньги, ни его тело?       Тело как тело. Гладкость его кажется настолько неестественной, что отдёргиваю руку, едва коснувшись горячей кожи плеча. Интересно, это силиконовых кукол делают похожими на омег, или это омег выводили с чертами податливой резины? Спит себе как дохлый, наплевал на то, что я могу с ним сделать. Доверяет или вообще ему всё равно, заходи, кто хочешь, трахай, как хочешь? Бесит неимоверно!       Но его острый, теперь совсем явный омежий запах действует на меня неправильно. Так точно быть не должно, к врачу пора идти срочно со списком увлекательных жалоб, чтобы моей фамилией болячку назвали и три докторских защитили. Эффект от запаха прямо противоположный инстинктивному — успокаиваюсь и готов заниматься чем угодно, кроме секса. А раз так, то больше всего мне угодно спать. По примеру Гейла вообще наплевав на всё и вся, на то, что о нас уже и так подумали.