Ржавый запах сентября

      Надеялся я, что нашу ссору никто не услышит, определённо зря. В коридоре тут же нарисовывается Марго. Место встречи в этом доме изменить нельзя. Не с такой планировкой. Знаками подзывает меня к себе и кивает на дверь комнаты — зовёт на разговор.       — Опять всё всем было слышно? — едва переступив порог, спрашиваю.       — Типичный альфа, — фыркает Марго, забираясь с ногами на кресло. — О себе и о себе. Но да, смутно шумели вы что-то там. Хочешь это обсудить?       Закрыв за собой дверь, мотаю головой:       — Не хочу. Не сейчас.       — И хорошо. Хотя меня очень подмывает тебя расспросить…       Окидываю взглядом комнату, которую облюбовала себе омега. Однозначно одну из самых просторных и удачно расположенных — лучи света из окна причудливо играют с оттенками обивки мебели, штор и обоев. Спальня напоминает будуар какой-нибудь царственной особы, нигде не пылинки. Не хватает только обжитости — армады флакончиков на туалетном столике, ароматов саше, ворсистых ковров на полу… зато есть разражённый дрэйм. Не то чтобы я его когда-нибудь видел в другом расположении духа — кажется, его настроение вообще никак не зависит от хозяйки. Не завидую я её будущему мужу…       — Ничего особенного сказать не хотела, — нервно пожимает плечами Марго, и вот сейчас, похоже, дрэйм адекватен. — Кроме того, что мне дико страшно. Вы меня втянули в такое, что только в фильмах бывает. Похищение людей, жуткие эксперименты, дома маньяков, знаменитости в бегах от бандитов! Мне страшно, Гирт.       Поёживается. Хочется подойти к ней и обнять, но я не решаюсь. Слишком она нервная и колючая. Сажусь в кресло напротив, не зная, что и ответить. Мне было страшновато только в подвале, и я всерьёз опасаюсь за Гейла, но самому… не задумывался вообще.       — Но мы здесь. Я и Никлаус.       — Не говори, что всё будет в порядке, когда уже не в порядке, — Марго покусывает кончик ногтя. — Вас двое, а их неизвестно, сколько. Ты хоть представляешь, какие это деньги?       — Марго, — решаю честно признаться. — Я вообще не представляю толком, зачем кому-то может понадобиться дрэйм в каком-то там поколении. Гейл что-то говорил про жертвы…       — Глупости, — омега закусывает ноготь сильнее. — Чтобы пробить дыру в ткани снов, особые жертвы не нужны. Жестоко так говорить, да, но любой младенец подойдёт, хоть бета. Вроде страшилок, но ты чувствуешь, что это правда. И знаешь, что так уже делали. В войну. И после. Тут другое, Гирт.       — Поделишься?       — Может, это всё мои придумки, но я боюсь говорить с Витусом или Гейлом. Они недоговаривают гораздо больше, и ты тоже. Про убийство их родителей, например.       — У Витуса ж вроде живы. Ну, мать точно по телеку показывали.       — А она ему мать? Родная? Дрэйм у него наследный, не скажу точно, в каком поколении, смотреть справочник надо. Но точно не первое. И рассказы его о себе… заставляли заниматься спортом, первая любовь… понимаешь?       — Ага, — киваю, до меня начинает доходить. — Он тоже выращен на убой. За Гейлом не уследили, а вот он слишком поздно сбежал.       — Ага, и в его животе бомба часовым механизмом. Которая ещё и цены не имеет. И за ней точно придут, в любой момент. Узнают… легко. Николь проболтается, ты, я — не суть. Мы не знаем, сколько их и где. Может, Клауса уже подкупили. Или Гейл на самом деле на их стороне…       Вспоминаю его полный ужаса и отвращения взгляд. Загнанный в угол альфой, не сопротивляющийся — такой жалкий омега. Но в чём-то Марго права — он слишком много не договаривает. Особенно то, откуда в нём такая парализующая покорность.       — Нет, точно нет, — отметаю её упрёки. — Но ты постоянно твердишь о ценности, но если это не жертвы, то…       — Уж это тебе Гейл должен был сказать. Не все дрэймы одинаково полезны.       После этих слов Грэгори хохлится и недовольно клекочет. Всё-то он понимает и обиделся, что его назвали никчёмным. А дрэйм у Гейла не просто редкий, а почти что уникальный. Напомнить? Нет. Но кое-что нам обоим понятно.       — Значит, именно Сэну позволяет Гейлу запросто шариться в чужих снах?       — Сомневаюсь, что запросто, Гирт. Это безумно сложно и требует массу усилий. Но не невозможно, да. Чем больше носителей сменит Сэну, тем легче им это будет даваться. А если вырастить омегу с одной-единственной целью — доставать из чужих снов что угодно?       — То есть Гейл и Витус — просто промежуточные звенья? Поэтому им удалось сбежать?       — Сложно, Гирт, — Марго потирает переносицу. — Отец Гейла сам в этом замешан. Может быть, именно поэтому его не заперли.       — И готов убить своего сына, как убил отца-омегу. И внука. И так далее.       — Да не знаю я! — Марго срывается; жалею, что надавил. — Не моё это дело! Но это ужас что! Может быть, наши ребята — только досадные промахи, а остальных держат в клетках! Если ребёнок никогда не видел другой жизни, он не будет знать, что это неправильно!       Сглатываю. Вот он, ужас на бархатных лапках. Никто из нас ничего об этом не знал — и не узнал бы. И не хотел бы знать. В любом доме может оказаться пыточный подвал. Или клетка с мальчишкой… а может, и девчонкой. И можно быть уверенным только в себе. Может быть, Клаус тоже не в курсе — но в резервациях там что? Что, если…       — Резервации.       — Блядь.       Выругавшись, Марго зашуганно замолкает. Всё начинает сходиться под острым углом — в целой стране омег-мужчин держат отдельно и изолированно от остальных. И все принимают это, как должное. Ну, другие страны выражают обеспокоенность, но и только. И не все.       — Не, ну не может же всё быть так… — слабо лепечет Марго и замолкает.       Понимаем. Ещё как может. Это намного больше, чем мы. Неодолимо и страшно. И это не победить. Никак.       — Мне нужно к маме, — почти шёпотом сообщает мне Марго.       — Понимаю. Что сказать остальным?       Марго тут действительно ни при чём, и её желание свалить подальше и не быть причастной более чем оправдано. По-хорошему, и мне надо валить, но… кажется, уже не получится. Но Клаусу надо сказать правду. Только если Марго не права в своих подозрениях и…       — А… зачем? Туда-сюда, вещи заберу. И мать отправлю куда подальше на подольше. Всякое… может быть.       — Уверена? Может, и ты сама с ней… на подальше и подольше?       — Хотела смалодушничать, поймал, — нервно улыбается Марго. — Потом одёрнула себя. Ты мне друг, а не так. И Гейл тоже, хоть он и зараза и заноза. Клауса втянул, опять же. Не могу я вас, непутёвых, без голоса разума оставить. А вот Николь бы лучше где-то пересидеть. Может, отправить её на родину?       — Думаю, она нам в глотки вцепится, если предложить именно это. Но что-то можно придумать. Пусть у Клауса голова болит. Ты сейчас поедешь?       — Я? Да. Нормально себя чувствую.       — С тобой съездить?       — О, нет. Только не к моей маменьке. Тебе прошлого раза мало было?       Качаю головой:       — Не, хватило.       Нет ничего хуже того, как за тебя кого-то сватают. Наверное, кроме бестактных вопросов о детях. Но они тоже были. Мама Марго — та ещё дамочка. Понять можно, дочурка перезрела, внуков хочется. Но почему родители считают себя обязанными влезать в личную жизнь детей?       — Отож. Всё, поехала. Пока опять фигня в голову не полезла лишняя. Грэгори!       Дрэйм нехотя расправляет крылья и перепархивает на плечо Марго. Красивый всё-таки, и огромный. Хорошо, что не редкий. Он же третьего поколения? Когда-то я знал, но забыл.       Галантно распахиваю перед омегой дверь, но та лишь морщит нос и ищет по карманам ключи. Грэгори неодобрительно на меня косится, как будто именно я источник всех неприятностей, а не Гейл… с которым теперь всё более чем сложно.       — Куда-то едешь? — громко спрашивает у Марго Николь из конца коридора.       Причём сама уже в куртке и обувается. Похоже, все девушки решили нас покинуть.       — А ты-то куда? — тоже перекрикиваю пространство.       — Да так. Надолго, — уклончиво отвечает омега и спешит выскочить за дверь.       Мы с Марго переглядываемся. Более чем странно. Но это я у Клауса спрошу.       Он как раз сидит в столовой, но уже без мерзкого чая или такой же отвратной выпивки. Чем-то занят в ноуте, и обращает на меня раздражённое внимание только когда я подхожу совсем уж близко.       — Чё надо?       — Николь куда лыжи намылила?       — Наська? Домой.       — Домой или прям домой?       — Вот чо ты такой едкий? Тебе не похер?       — Клаус.       — Ладно, — захлопывает крышку ноута с такой силой, что я переживаю за его сохранность. — К родителям. Сам понимаешь. И дело есть для неё.       — То есть ты тоже понял.       — Про резервации? Гирт… пёсий сын, всё такой же наивный. Я не понял, я знал. Но не близко. Никогда не касалось меня.       — А теперь, — стараюсь, чтобы голос был максимально ровным, — касается?       — Касается тебя и твоего омеги — значит, касается и меня. Проблема только в том, что я вряд ли смогу помочь. То есть… не совсем, но…       Я даже передумываю злиться. Первый раз вижу Клауса таким взвинченным, растревоженным и неуверенным в себе. Даже не представлял его таким. Это немыслимо. Как небо вместо земли или новый цвет.       — Я не обижусь, если ты скажешь «нет». Правда.       — Не делай из меня беспомощного щенка, Гирт, — все свои эмоции Клаус перекрывает злостью. — Тебе и твоему омеге — помогу. Но Витуса я ни за что не отмажу. Дам один-единственный совет — избавимся от него. Чем быстрее, тем лучше. Принудительный аборт, вывезем за сто тысяч километров и выбросим у дороги или по частям закопаем. Всё равно, как.       Смотрю в его глаза. Холодные серые льдинки. Он абсолютно серьёзен и такие поступки по его меркам — норма. А самое тошнотворное и жуткое, что он прав. Потомок Иконокласта интересует только ловцов генома. А вот чудесное воскрешение мировой знаменитости будет не скрыть. Значит, он должен быть на самом деле мёртв. Или хотя бы без… тикающей бомбы внутри, как выразилась Марго.       — Мы должны ему сказать.       — Какой ты, млять, правильный! — шипит Клаус. — Так и скажем, или аборт, или два метра грунта над башкой?       — Уверен, ты найдёшь к нему… подход.       — Псина, заткнись, — взрыкивает Клаус. — Не я тут к омеге прилип. И аборт ржавой вешалкой делать не умею. Земля понадёжнее будет.       — А ответственность за это ты хочешь на меня скинуть, да?       — Так выбирай, или твой Гейл, или этот чувак. Третьего не дано.       — Тихо, остынь, маньяк. Увидел подвал и план созрел? — пытаюсь перевести всё в шутку.       — А если и так?       — Не горячись, — произношу с нажимом. — Пока никто ничего не знает, всё же хорошо, так? Никого не нужно убивать. Особенно того, кто уже мёртв.       — Я тебя услышал, — Клаус как будто чуть смягчается. — Ты прав, но, когда кто-то узнает, будет же поздно. Ты понимаешь?       — Ты кому-то не доверяешь?       — Всем. Даже тебе. Телефон Николь я проверил, не сомневайся. Марго где?       — Домой забежать надо.       — Ну… вот и всё, да? — Клаус нехорошо улыбается. — Вжух и разболтала. И фотку покажет.       — Собрал бы нас всех и провёл боевой инструктаж, стратег хуев, — злюсь.       — Если с утра не нафоткала, то чисто, — хмыкает Клаус.       — И у меня? — беззлобно выдыхаю.       — Ага, у всех вас. Омежка твой так трогательно у тебя на плече спал, гляди.       Клаус копается в своём телефоне и демонстрирует мне фотку. Причёска во сне у меня ещё хуже, но хоть слюни на подушку не пускаю. А Гейл действительно спал у меня на плече. Беззастенчиво и… мило?       — Вуайерист. Скинь, — хмыкаю.       — Ещё чего, такой компромат, — ворчит Клаус.       — А что ты кому хочешь предъявить? Кто-то не в курсе?       Делаю вид, что всё в порядке, хотя на самом деле всё катастрофически рухнуло. Но я не буду говорить об этом Клаусу. Так проще объяснить, почему судьба Гейла мне небезразлична.       — Да хрен вас разбери, — фыркает Клаус. — За ручку не ходите, а спать — спите. А ты не такой, как я. Пытаешься какие-то там отношения строить всегда. Бездарно проёбываешься, но пытаешься!       — Проходили, — отмахиваюсь. — А ты строишь из себя такого сердцееда, как будто никто никогда тебе не понравится.       — Недостойны, — хмыкает Клаус.       — Ой, тоже мне принц. Ни-кла-ус. Сколько букв? Двадцать?       — Не бывает больше восьми, неуч. И зазнайка.       — От кого слышу? Вот притащишь какого-нибудь тощего безродного замарашку, и начнёшь строгать маленьких Клаусов каждый год.       — В нашей ситуации, — Клаус откидывается на спину кресла, будто устав, — самое верное решение. Самого обычного, с собакой-дрэймом. Или пандакотом — вообще идеально. И безопасно.       — Так что по резервациям? Поделишься?       — Вот как раз собираю инфу, — Клаус постукивает по крышке ноута. — Осторожно, конечно. Конкретно не вникал. Понимаешь, это не тюрьмы. Пансионаты закрытого типа, я бы сказал. То есть с омегами там можно общаться, можно звать их замуж — и забирать оттуда. Мы к этому как-то… привыкли. И менталитет… дикий и довоенный. Многим кажется, что омегам там безопаснее.       — Без человеческих прав?       — Вас тут пропагандой пичкают. Голосовать им нельзя — но у нас голосовать и бесполезно. Как и бунтовать. Но самое неприятное, Гирт, что я не удивился. Должен был, но этого не случилось.       Прикрывает глаза, замолкнув. Сглатывает. Слежу, как двигается его кадык. Альфа. Конкурент — инстинкты бы подсказали перегрызть ему горло. И бесконечно опытнее меня. И убивал. Это для него просто способ решения проблем. Способ защитить.       — Вы громко говорите, в курсе?       Витус. Стоит в дверном проходе, морщится, поддерживая живот. Дрэйм сидит у него на сгибе локтя. На эмоциях альфы плохо соображают, за последствия придётся отвечать.       — Выбирай, — открыв глаза, сухо бросает Клаус.       Никакие аргументы его не убедили. Сжимаю зубы так, что клыки царапают губы. Неслыханная жестокость.       — Всё понимаю, но всё-таки давай послушаем Гирта. Я вам доверил свою жизнь. А если вы предадите моё доверие — попробую ещё раз.       Вытягивает руку и задирает рукав. Длинные зажившие шрамы. Под изукрашенными блёстками костюмом фигуриста не будут заметны. Выдерживает тяжёлый взгляд Клауса, и тот нехотя соглашается:       — Обращайся.       Нехороший это разговор, и повисшую после него тишину можно ножом резать. Постояв, Витус неловко подходит к столу и садится. Хочется ему помочь, но я не знаю, как.       — Тебя Сэну искал, — сообщает мне.       Понятия не имею, как он это понял. Знаки своего-то дрэйма распознавать само собой, но чужого… С другой стороны, зачем ему врать. И… это хоть что-то. Если ничего не случилось, конечно.       — Иди-иди, нянчи, — ехидно тянет Клаус.       — Да ну нах вас одних оставлять!       — Мы разобрались, — с нажимом произносит Клаус. — И договорились.       В очередной раз поражаюсь, как спокойно себя ведёт Витус. Хотя… скорее устало. Он ничего и ни от кого не ждал. И приучил себя к… неизбежности? Да чёрта с два! Но и с Гейлом надо поговорить. Не о нас — есть вещи поважнее глупостей и недоразумений.       Покалывает где-то в груди. А что, если он… нет, приказать убрать Витуса он не сможет. Но поставить меня перед тем же выбором, что и Никлаус — вполне. И уже глядя в его глаза… останусь ли я при своём мнении?       Сэну бегает по стене коридора туда и сюда. Не хочет отдаляться от хозяина, но и суетится. Заметив меня, перестаёт нарушать законы физики, которые для дрэймов, вообще-то, и не писаны, и спрыгивает на пол. Пищит. Задумываюсь. Звук это же типа волны… что-то такое. То есть физическое. Если не материальное, то… существующее. Но слышен ли звук падающего дерева в необитаемом лесу?       — Ну вот он я, — присаживаюсь рядом с дракончиком на корточки и даю ему ладонь, в которую тот тычется мордашкой.       — И вот он ты, — надо мной вырастает Гейл. — Зайди, разговор есть.       Тон его ничего хорошего не предвещает, несмотря на поведение Сэну. Ну, на Грэгори я уже вдоволь насмотрелся, дрэймы всё-таки отдельные от омег существа, и зеркалить эмоции так-то не обязаны.       Гейл усаживается за стол в пол-оборота, чтобы не смотреть мне в глаза. Так ему легче объясняться:       — Приношу свои извинения за неподобающее поведение. Состояние здоровья не является оправданием для подобного, но предлагаю считать это недоразумением. Надеюсь, мы сохраним деловые отношения.       Пытается казаться холодным и отрешённым. И предательски сглатывает, сдерживая дрожь в голосе. Гордый какой. И всё-таки глупый. Я, конечно, не лучше, но…       — Гейл, — подхожу, беру его за руку и убеждаю посмотреть в глаза. — Я не хотел тебя обидеть. Я хотел сказать, что мы не должны торопиться. Убедимся, что это действительно чувства, а не инстинкты. Не стресс. И не…       В кои-то веки вовремя прикусываю язык, но Гейла не обманешь:       — И не расчёт, — вздыхает. — Красивые слова, Гирт. Я понимаю, тебе неловко. Но всё в порядке, правда. Я понимаю.       Не в порядке. Бесит неимоверно!       Обнимаю. Прижимаю к себе, и из-за того, что он сидит, кажется малышом. Вредным. И упрямым.       — Я сказал то, что хотел сказать. У меня почти получилось. А я альфа! — притворно оскорбляюсь.       — Ага, и не знаешь слов любви, — хмыкает Гейл.       — О, то есть вот так вот? — огрызаюсь. — Любви?       Почему-то это не напрягает и не особенно пугает. Скорее тепло щекочет. Похоже, трагедию из ничего мы разводили всё-таки зря. Плохо приспособлены к общению. Оба. Гейл-то тоже, был ли когда-нибудь в серьёзных отношениях? Что-то кроме «не оставаться в течку одному»? И посерьёзнее самовыражения?       — Оговорился, — охотно играется словами Гейл. — Бывает, будь снисходительней.       — Ладно, побуду. Но за свой промах ты должен мне… м-м, свидание.       — Да ты в своём уме? — шипит Гейл и отпихивается от меня. — Вот самое время!       — А почему нет? Мы просто сбежим. Никому не скажем. Пахнешь ты уже… приемлемо.       — Для тебя, — возражает Гейл, но сдаётся: — Давай. Не передать, как меня всегда бесит сидеть взаперти! Тем более, мой альфа будет со мной.       — Оговорился? — уточняю.       — Не, специально сказал.       Да, дразнить умеет, ничего не скажешь. Ну что ж, побуду «его альфой», не убудет. Хитро. Вроде и приятно, а вроде и ни к чему не обязывает.       Думал, улизнуть незамеченными будет гораздо сложнее — но Клаус слишком сосредоточен на ноутбуке — похоже, тот уцелел. Витус если и заметил нашу попытку побега, то не счёл её достойной внимания — так спокойно скроллил ленту соцсети на телефоне, как будто не только что решался вопрос его жизни и смерти. Кстати, интересно, откуда он взял телефон. Зато если что, позвонит мне или Гейлу. Надеюсь, до того, как это сделает Клаус.       Но никак не интереснее побега — Гейл предусмотрительно нацепляет медицинскую маску и протягивает мне такую же. Ну, осень и болячки, а вовсе мы и не прячемся. И капюшоны натянули, чтобы теплее было. Хотя день — чудеснейший. И я не долго размышляю, куда пойти:       — Хочешь в парк?       — А что, денежек совсем нет? — тянет Гейл, можно и поверить, что обижено.       — Позвоню шефу, попрошу аванс пораньше, — отшучиваюсь. — Тогда сначала в парк.       — Мёртвого убедишь. Просто я не люблю ходить, — жалуется Гейл.       Сэну забирается ему в рукав и высовывает мордашку в полурасстёгнутую молнию. То ли Гейл ему что-то внушил, то ли сам соображает прятаться — вот так он змея как змея. Не докажите обратное.       — Тут недалеко. Можем и съездить. Но погода отличная.       — Да убедил, убедил, — сдаётся Гейл.       Но надутого вида хватает всего лишь до ворот — уже за ними он с любопытством разглядывает соседские домики. Самые отчаянные жители уже готовятся к Хэллоуину, хотя до него ещё больше месяца. Не терпится проветрить пластиковых скелетов и резиновых пауков. Но Гейла больше интересуют клумбы и деревья. Мы ещё и до парка не доходим, а он уже насобирал букет из цветных листьев. Тоже как маленький.       Заметив мой интерес, говорит неожиданное:       — Осень в твоём сне была точь-в-точь такой. И ты тоже… был таким же.       — То есть я даже не вырос?       Гейл, идущий впереди меня по мощёной дорожке, приостанавливается и серьёзно поясняет:       — Во снах воспринимаешь… эмоции. Настроение.       — Но наяву ты их читать не умеешь.       — Но ты счастлив.       Это не вопрос. И не нужен ответ. Не тогда, когда я смотрю ему в глаза. Вместо этого говорю:       — Не сон это. Воспоминание. Было давно. И не здесь.       — Теперь я понимаю, что поступил неправильно, — Гейл поёживается, прижимая букет осенних листьев к груди, пряча в них мордашку Сэну. — Я не должен был влезать в твой сон и уж тем более что-то оттуда похищать.       — Один из тысяч листиков?       — Особенный. Твой листик. Ты же знаешь, что украденное из сна больше никогда не приснится.       — И что случается?       Гейл молчит, тяну его за рукав прочь с тропинки, мы мешаем гуляющим. Неподалёку оказывается летнее кафе, терраса конечно же закрыта, но я хулигански перемахиваю через забор и подтягиваю Гейла следом. Нас вроде как с дорожки не видно — загораживает ослепительно-жёлтый куст. Ну мы и не хулиганим. Разве что я перепрыгиваю туда-сюда ещё раз, на обратном пути едва не расплескав стаканы с кофе — я уверен, что безбожно отвратительным.       Гейл, дожидаясь меня, собирался с мыслями. Спихнул букет на стол, и в ворохе листьев увлечённо копошится Сэну, совершенно незаметный своей шкуркой на их фоне. Маску снял, но надвинул капюшон поглубже.       — Вот кофе, всё такое. Но пробовать не советую. Только руки греть.       Гейл улыбается, но моим советом пренебрегает — и тут же морщится.       — Если что, можешь не отвечать. Просто поболтаем.       — Сложный вопрос, — соглашается Гейл. — Сон не разрушается. В его структуре образуется… что-то вроде шрама. Даже если это твой сон и ты точно знаешь, что украл из него, пока он тебе снится — не помнишь. Но есть чувство… что что-то здесь было. Но его больше нет. Как потеря. Каждая безделушка из сна — сожаление. Разочарование. Грусть. Но дрэйм… особенно такой, как мой, даёт ощущение власти. Игры. Могущества, что ли. Когда понимаешь: из сказки можно украсть не просто хрустальную туфельку, а весь замок. Причём из чужой сказки. И расплачиваться потерей не тебе.       Стискиваю стакан с кофе в руках слишком сильно — с него соскакивает крышечка и падает на стол, пачкая мне руки. Те, кто завёл «ферму» омег, тоже не планируют расплачиваться. Найдут… доноров снов? Которым в конце концов ничего не будет сниться, как Иконокластам. Комнаты, наполненные лишь сожалением.       — Осторожнее, — Гейл отряхивает крышечку и пытается приладить её обратно. — Прости?       — Не заморачивайся, — стараюсь улыбнуться. — Я не расстроен, другое подумал. Не важно, что. Лист ты мне подарил — пусть его нет в моём сне, но он существует наяву. Точнее, их два.       — Как это? — Гейл тут же интересуется.       Наслаждаюсь озадаченным выражением его лица, прежде чем объяснить:       — Я же говорил, не совсем сон это. Воспоминание. И этот лист реально существует до сих пор. Я засушил его в книге. Трёхлетка не великий мастер гербария, так что может там уже пыльные обломки…       — А я могу… посмотреть?       — Домой ко мне напрашиваешься?       — О, нет, — Гейл тут же тушуется, но быстро выкручивается: — Опасно, тебя наверняка ждут.       — Обязательно покажу. Потом. Когда всё… уляжется.       — Обещание?       — Обещание, — охотно киваю и протягиваю Гейлу мизинец.       Он точно прав, есть сегодня во мне что-то из детства. Настроение? Но и в нём — тоже ребяческий чёртик, он тут же сцепляет свой мизинец с моим и шепчет:       — Самая страшная клятва! Нерушимая!       Расцепляем пальцы и интересуюсь:       — Тебе действительно хочется посмотреть?       — Очень, — убеждает меня Гейл. — Понимаешь, людям на самом деле редко снятся реально существующие объекты. Другие люди — да. Но вещи… вещи искажаются фантазией и восприятием. А если и нет, то их не всегда можно достать. Во сне есть… свои законы.       — Объяснишь?       — Тебе реально интересно?       Если честно, вообще наплевать. Но хочется слушать его голос. Особенно, когда он что-то деловито поясняет. От этого так… спокойно.       — Ну так, чтобы очень тупой альфа понял.       — И тупее встречал, — фыркает Гейл, и это очень оскорбительный комплимент. — В общем, представь, что ты вор и пробираешься в чужой дом. Что ты украдёшь оттуда? Стакан воды с раствором для челюстей престарелой хозяйки, или шкатулку с фамильными драгоценностями?       — Во-первых я не буду грабить старушку. Во-вторых, смотря с какой целью я её всё-таки граблю. Может, хочу её обидеть, и стакан ценнее, чем шкатулка.       — Вот, ты лучше меня сам себе всё объяснил. Можно похитить только самое ценное, то, на чём сфокусировано внимание во время сна.       — Гейл, — осторожно задаю ему вопрос. — А что, если из сна похитить не один предмет, а больше?       — Истощить сон? Но зачем? Шкатулку ты украл, стакан бесполезен.       — Допустим, дело не в пользе. Просто эксперимент. Что будет?       — Так только очень опытные Рыскари смогут, и за много, много попыток. Будет очень отвратительный сон. Как при потере памяти. Как у Иконокластов. А почему ты спрашиваешь?       — Просто интересно, — убеждаю его и пытаюсь соскользнуть с неудобной темы на безопасную: — Так что, любой человек без памяти может избавиться от Разлома?       — Вообще да. Но сейчас нет Разломов. То есть, стабильных Разломов, — поправляется Гейл.       Мне даже не приходится притворяться, что интересно — Гейл рассказывает очень просто, понятно и увлечённо. Если бы нам так преподавали в академии, я бы отличником был. Но самое интересное он пока не замечает — я взял его ладонь в свои и поглаживаю пальцы. Тонкие и нежные, привыкшие только по клавишам стучать. Такие, как и должны быть у омеги. Они были созданы не только для выживания человеческого рода. Для красоты. Смотрю на Гейла и понимаю — он красивый. Не смазливый, не жеманный — именно красивый.       И Сэну тоже заметил мой интерес, посматривает на меня глазками-бусинками, но затаился в листьях и не мешает своей суетой. Но Гейл всё равно всё-таки замечает и замолкает на полуслове. Словно испугавшись. Удерживаю его ладонь.       — Мы достаточно подождали? — вроде бы невинно спрашиваю.       Гейл не отвечает, пытается отвернуться, но я осторожно ловлю его под подбородок и чуть притягиваю. Я знаю ответ. Он неправильный, но я всё равно целую Гейла. Пока это ещё можно удобно списать на гормоны — воспользуюсь моментом. Если проигнорировать, что случайности бывают только один раз.