Заветы юности

      Свитая из простыней верёвка свисала из окна, когда он вернулся — судя по всему, ни Хосок, ни его родители не выглядывали из кухни, и не видели болтающуюся с карниза хлопковую простыню с узлами, которая белым флагом покачивалась на ветру. Он полагался именно на такой поворот, потому что это был максимально безопасный способ покинуть дом без кучи вопросов и попыток присоединиться в качестве сопровождающих.       Тэхён перебрался через ограду сзади, приподнявшись ловким движением, и спрыгнул на другой стороне. Ботинки опустились на низкую траву. Он посмотрел на свои ладони, на которых оказались маленькие кусочки краски, отряхнул их о джинсы и перевёл взгляд на открытое окно. Пришлось слегка прищуриться: от стекла отражалось солнце, свет бил в глаза. Оно сияло так ярко, что впервые за долгое время он не стал накидывать куртку, из-за чего теперь, с голыми руками на всеобщем обозрении, чувствовал себя каким-то голым. Может, у него и не было шрамов, которые хотелось бы прикрывать, как вот у Юнги — всего лишь мелкие следы от полученных за много лет царапин на загорелой коже: падения, ссадины, дело рук его отца. Однако Тэхён всё равно чувствовал себя неуютно, будучи таким… открытым. Казалось, будто кожа была способна разоблачить все секреты, которые он хотел бы захоронить поглубже, а если понадобится, то и унести с собой в могилу. Он провёл пальцами по одной особенно неровной маленькой царапине, оставшейся от зазубренного края шифера крыши, по которой он однажды вечером карабкался. Потом пересёк сад, добрался до верёвки и ухватился за неё, крепко обвернув ткань вокруг руки, чтобы можно было подтянуться повыше и взяться за следующий участок.       На самом деле, именно эта часть была хуже всего: попытки сопровождения. Сложно оказалось привыкнуть ко всему: жить в доме, где не один этаж и нет сломанных окон, где из-за тонкой двери часами напролёт не раздаются крики; есть за столом, а не присев на корточки под навесами закрытых магазинов, после чего сразу надо двигаться дальше. Вскоре после переезда в этот дом Тэхён пытался прогуляться в компании одного из родителей Хосока, и обнаружил, что это просто невыносимо. Возможно, потому что мама друга потащила его в супермаркет, будто настоящего сына, и пыталась разговорить. Когда он спустя две недели трезвенности проходил между стеллажами с алкоголем, его просто захлёстывало невероятным желанием схватить какую-нибудь бутылку и распечатать на месте, лишь бы она прекратила задавать вопросы. Причём вопросы не только о нём, нет — женщина расспрашивала и про Хосока. Она не давила, всегда улыбалась, говорила мягко. Может, именно из-за прикосновения её руки к его плечу в животе всё скручивалось в неприятный тугой узел.       Тэхёну не нужно было прикосновений родителей. Этого ему с лихвой хватило в детстве.       Вот так и получилось, что, гуляя по тому магазину, она неосознанно бредила его шрамы, тянула за концы ниточек, которыми друзья едва смогли зашить раны, и Тэхёну совершенно не хотелось снова оставаться одному в её компании. Пусть она и не хотела навредить, пусть даже это было лишь странное проявление материнства — он не выдерживал такого внимания.       Приложив немного усилий, он добрался до конца верёвки: приходилось крепко стискивать ткань в руках и сжимать её внизу ботинками, чтобы ползти вверх, и когда Тэхён смог ухватиться за оконную раму, на лбу уже выступил пот. Он подтянулся, чтобы посидеть пару секунд на подоконнике. Вытер лоб, а потом откинул назад лезущие в лицо волосы. Действительно уже надо бы их подстричь — как всегда, взять ножницы и укоротить. Только вот ножницы в комнате Хосока найти никак не получалось. Тэхён высунул кончик языка, смочил слюной губы, почувствовал солоноватый пот у краешка верхней. Взгляд опустился на привычно разобранную кровать, на которой валялись смятые простыни, а одеяло вообще было спихнуто вниз.       Прошёл ровно месяц с того дня, когда его самую сокровенную тайну вытащили на свет — или, если точнее, их с Хосоком тайну. Нечего и рассказывать, как стойко он избегал взгляда отца своего друга с тех пор, когда мужчина застал их обоих в чрезвычайно компрометирующей ситуации, вернувшись домой раньше обычного и пройдя наверх из-за громкой музыки, которая орала из спальни Хосока. Сложно было смотреть в глаза мужчине, который застукал, как Тэхён самозабвенно скачет на его сыне в ритм пошлой рок-песни. На самом деле, было даже не сложно, а невозможно. Поэтому-то Тэхён теперь и жил в спальне Хосока, практически полностью имитируя прошлогодние привычки друга. И дело было даже не только в сексе, не совсем. Просто Тэхён знал, что его родители совсем не рады подобным отношениям — их отношениям, которые Хосок скрывал под личиной крепкой дружбы, а в итоге всё насмарку. Однажды ночью Хосок сказал, медленно проводя пальцами вдоль его линии челюсти, что неважно, если родители не одобряют, потому что их мнение не способно изменить его чувства, что скоро они найдут способ съехать, и всё это не будет иметь никакого значения. Будут лишь они вдвоём, а ещё их друзья. Идеально. Однако суть не в этом. Тэхен просто не мог находиться в компании очередной пары родителей, которым он не нравился, которые, возможно, его даже ненавидели. Он — конченный алкоголик восемнадцати лет с фантастическими оценками, который трахает их сына, и в целом создаёт неприятностей больше, чем необходимо.       Его уже ненавидела одна пара родителей. Ему не нужно было ещё одной.       Он слез с подоконника, схватился за скрученную простынь и потянул наверх, обернул её вокруг предплечья, а потом вдоль другого конца приблизился к стулу, чтобы отвязать узел от ножки. Как только простынь оказалась аккуратно сложена, он подошёл к шкафу, чтобы спрятать её под лежащие там рюкзаки, после чего вернулся обратно к стулу. На нём горкой располагалась куча учебников, тетрадей из универа, фотоальбомов и всяких книг, которые Хосок, судя по всему, читал ради удовольствия, во что Тэхёну было сложно поверить. Эта горка нужна была, чтобы стул стоял на месте и держал его вес во время спуска по стене, и сейчас пора было вернуть всё на свои места, прежде чем друг вернётся. Тэхён набрал в руки несколько книг, отнёс к книжной полке в углу, аккуратно расставил в правильном порядке: в алфавитном, но не по названиям, а по авторам. Если бы ему самому дали шанс тут всё организовать, он бы упорядочил их по цвету, создав радугу из старых скучных книг с помятыми корешками. Он расставлял их, напевая себе под нос, а когда закончил, подтолкнул стул обратно к столу. Только было собрался завалиться на кровать, как услышал с лестнице шаги, из-за которых застыл на месте с глупо приподнятой ногой. А через несколько секунд дверь распахнулась, и в комнату вошёл Хосок.       Друг был так увлечён своим телефоном, что даже не поднял взгляд — просто закрыл за собой дверь, проводя пальцем по экрану. Через пару секунд всё-таки оторвался, обнаружил, что Тэхён стоит посреди комнаты, и улыбнулся. Тот осознал, насколько глупо выглядит: будто его поймали с поличным — что, в принципе, практически и случилось.       — Привет, — Хосок заблокировал телефон и сунул в карман брюк. — Ты в порядке?       — Эм, да. Всё нормально, — кивнул Тэхён.       Немного чересчур напряжённо. Он гадал, заметил ли Хосок. Однако друг, который, кажется, был занят своими мыслями, просто пересёк комнату и бросил рюкзак на кровать. Тэхён наблюдал, как он вытаскивает оттуда вещи: кардиган, который в такую погоду точно бы не понадобился, бейджик с именем, практически пустая бутылка воды и, напоследок, его дневник с пригоршней ручек. Это уже отправилось на прикроватный столик. Потом Хосок уселся на кровати, скрестив ноги. Тэхён увидел его голые ступни, и лишь в этот момент вспомнил, что сам в ботинках. Предполагалось, что он провёл целый день в доме, в этой спальне, однако на нём были надеты ботинки. Это практически такая же очевидная улика, как и свитая из простыни верёвка.       — Ты будто мой питомец, — заметил Хосок с тёплой улыбкой, положив тетрадь на колено. — Каждый день меня дома ждёшь.       Если бы он только знал, что зачастую Тэхён в его отсутствие ходил по улицам столицы и зарабатывал на углах какую-нибудь мелочь. Естественно, Хосок не имел понятия — он же никогда не заставал его за этим делом, и спрятанные деньги ни за что бы не обнаружил: смятые купюры в старом кошельке под незакреплённой половицей. Тэхён проверял свой тайник каждые несколько дней, скурпулёзно пересчитывал содержимое, чтобы убедиться, что ничего не пропало. За год у него скопилось довольно неплохая сумма, которой было бы достаточно на несколько месяцев проживания в хостеле, если вдруг придётся к такому прибегнуть. Это была заначка на крайний случай. Он не хотел оказаться сначала в центре семейной ссоры, а потом на улице без единой воны в кармане. Только не снова. Тэхён не желал повторять случившееся несколько лет назад бесконечным циклом. Если он уйдёт, то уйдёт хотя бы с деньгами.       — Только попробуй посадить меня на поводок, — отозвался он, сунув руки в задние карманы.       Всегда, когда он нервничал, они начинали трястись — эту раздражающую привычку оставило после себя пьянство.       — Ты бросаешь мне вызов? — спросил Хосок, подняв на него взгляд, и параллельно с этим открыл дневник и пролистал странички.       Тэхён в ответ лишь заулыбался, а потом сел рядом на кровати и положил голову ему на плечо. Страницы, которые друг перелистывал, покрывал его аккуратный почерк, и было непонятно, что конкретно там сказано — получалось выцепить лишь отдельные слова, прежде чем один листок сменялся следующим. Тэхён чувствовал от одежды Хосока запах кофе, которому не удивлялся — тот ведь провёл рядом с ним несколько часов; на подвёрнутых рукавах даже можно было заметить маленькие крупинки. Этот запах навевал тепло и безопасность в самом непостижимом смысле.       — Думаю, я пас, — ответил Тэхён, посмотрев на профиль друга. — У тебя всё нормально?       — Ага, — тот кивнул. Из-за движения его челюсть задела сбоку голову, потёрлась о волосы. — Хороший день сегодня, — в спальне на некоторое время воцарилась тишина. Первый этаж был пуст, оба родителя на работе, так что у них было несколько часов, чтобы поговорить между собой. Хосок прекратил переворачивать страницы и вздохнул: — Наверное, хороший. Ну вообще, странный какой-то день, — Тэхён немного подождал, а потом поинтересовался, что он имеет в виду. — По пути к доктору Ли я думал. Я должен был писать в дневнике, но задумался, и неосознанно начал рисовать вот это.       Хосок ещё раз перевернул страничку, зашуршав бумагой. Он прижал лист, чтобы удержать дневник открытым. Тэхён заметил там какие-то надписи, однако лишь мельком, потому что взгляд сфокусировался на наброске, который занимал большую часть страницы. Хосок всегда рисовал хорошо — даже фантастически, ведь «хорошо» и близко не передавало уровень его таланта. За годы дружбы Тэхён множество раз любовался на мелкие зарисовочки в уголках страниц, на внутренние стороны обложек учебников, где, по идее, рисовать нельзя, которые покрывали коллажи случайных мыслей и изображений. Он наблюдал, как Хосок заполняет портфолио настоящими картинами: пастель, карандаши, краска, акварель и даже гравюра. Однако эти каракули ему нравились больше: такие живые, яркие; мимолётные секунды, пойманные линиями чернил, которые забудутся спустя пару минут — и именно из-за этой хрупкости он любил каждую зарисовку. Та, что была сейчас перед ним, напоминала вышедший из-под контроля набросок. Один слой синих чернил за другим, добавленные поверх первых, которые превращались в широкие и уверенные линии. На рисунке тянулись вперёд рельсы, вдоль которых выстроились деревья и выросла густая трава. Он видел каждый росчерк, и точно знал, что трава доставала бы до голени, если бы в неё можно было шагнуть. Даже казалось, будто он реально способен это сделать — всё из-за невероятной глубины восприятия. Рельсы тянулись до тех пор, пока линии практически не соприкасались, прямо как в реальности.       — Тэ? — спросил Хосок. Однако для его ушей этот голос звучал слабо.       Тэхён смотрел на скетч, и его будто тащило назад, зацепив воспоминанием за самую душу — тянуло с жуткой силой. Он находился сейчас в спальне, однако в то же время и нет. Он видел намного больше, чем синие линии на бумаге: он видел реальную железную дорогу, рельсы из ржавого металла и деревянные шпалы между ними, гальку на пыльной земле. Из-за солнечного света, опускающегося из-за верхушек этих деревьев, даже хотелось прикрыть глаза рукой, и отражался он от раскиданного везде мусора: бутылки, обёртки от еды, ржавые банки. Этот свет даже будто что-то весил, его жар согревал кожу. Тэхён чувствовал сладкий аромат травы, заглушающий едкие выхлопные газы, улавливал шум проезжающих по дороге за деревьями автомобилей и отдалённое эхо смеха.       — Эй, Тэ?       Тэхён наконец-то сумел сделать вдох, и лишь тогда вспомнил, что до сих пор находится в спальне вместе с Хосоком, на чьём тёплом и мягком плече покоилась его голова, от чьей рубашки пахло кофе. Он ощущал загруглённый изгиб его плеча щекой, слышал тихий стук сердца, однако пребывал в таком дезориентированном состоянии, что принял эту реальность не сразу.       Друг подвинулся, убрал его голову со своего плеча, обхватил руками подбородок и повернул лицом к себе.       — Ммм?       — Ты в порядке? — спросил Хосок.       А Тэхён понял, что выпал из реальности, что пялился на дневник так, будто никогда его раньше не видел. Он тихо хмыкнул, потом потянулся и положил свою руку сверху на ладонь Хосока. Его собственная тряслась, чему он совсем не удивился.       — Эм… Рельсы, это… — Тэхён облизал пересохшие губы. — Из-за них я вспомнил про те, помнишь? Которые за Сеулом, — друг подтвердил, что помнит. Ну естественно, он помнит. — Так странно было. Я просто смотрел на скетч, и они сами всплыли в мыслях, — Хосок потянулся свободной рукой, чтобы провести пальцами по его волосам. От этого прикосновения пальцы перестали дрожать. — Чёрт, так давно это было, а кажется, будто… будто…       — Будто всё произошло вчера, — тихо закончил Хосок за него, пропуская волосы между пальцев, а потом снова проводя подушечками вдоль лба. — Да, действительно кажется, будто это было только вчера, я тебя понимаю.       — Я до сих пор всё чувствую, — продолжал Тэхён. — Солнце, земля под ботинками, слышу, как вы все несёте какую-то чушь, — Хосок при этих словах усмехнулся. — Но прошёл целый год. Это кажется чем-то неправильным, совсем не ощущается этот промежуток времени, и… Я многое из случившегося не помню. В основном в памяти остались только вечера. Я был слишком пьяным, чтобы помнить оттуда многое, — это Тэхён проговорил быстро, пытаясь не пустить в голову мысли об алкоголе. Поморщился. В основном из-за стыда, однако ещё и из-за этой слабой боли внутри, из-за которой глоток соджу сейчас казался просто райской перспективой. Год трезвости, и до сих пор он ощущал себя дерьмово каждый раз, когда натыкался взглядом на бутылку алкоголя, когда видел её на экране телевизора в руке актёра или на полке супермаркета. Даже бокала вина или шампанского было достаточно, чтобы во рту пересохло. — Но я помню эту часть, — закончил Тэхён. — Думаю, я тогда был трезвый. Мы только начали приключение, так что состояние у меня было не такое… плохое, как стало.       — Хороший был день. Я тоже его помню. Хоть у меня тогда болела голова, и я пил эти идиотские таблетки, но всё равно помню, что день был классный. Я бы никогда не предположил, что прямо за городом существует такое вот место, такие старые рельсы в лесу. Будто нечто из сказки, — Тэхён согласно хмыкнул, и тогда Хосок отпустил его лицо и снова повернулся к своему дневнику. — Это такое воспоминание, которым я очень дорожу, и о котором думал бы вместо чего-то плохого.       — Мне сложно не думать о плохом, — пробормотал Тэхён. Друг со вздохом закрыл тетрадь. — Особенно учитывая, что оно всё из-за меня и происходило.       Хосок рьяно замотал головой:       — Нет, не из-за тебя. Вовсе нет. Мы все вместе создавали неприятности. Ты начал это приключение, а если бы не оно, то я не знаю, что бы со мной сейчас было.       — В каком смысле?       — Приключение… Из-за него много всякого дерьма случилось, мы все это знаем. Но помимо всего прочего оно нам помогло, — объяснил он, проводя пальцами по тиснёным буквам на обложке дневника. — Все наши проблемы связаны с взрослением. Мы до сих пор преодолеваем их, но дела становятся лучше. И улучшению поспособствовало именно это путешествие.       Тэхён наблюдал за медленными и аккуратными движениями его пальцев. Слова словно витали в воздухе вокруг его головы вместо того, чтобы попадать внутрь. Просто не мог он осознать, что исход его действий получился не полностью негативный, что в их результате произошли и позитивные изменения. Он потянулся рукой вверх, принялся постукивать пальцами по губам, ощущая твёрдую кожу в тех местах, где он их постоянно кусал. У Хосока губы всегда были мягкие и гладкие. Как он вообще терпел его обкусанные, Тэхён понятия не имел.       — Хочешь сходить куда-нибудь? — вдруг спросил друг, повернувшись на кровати так, чтобы сидеть лицом к нему. Перенёс свой вес на одно запястье, слегка склонил голову и ласково посмотрел. Тэхён поднял взгляд. Некоторое время рассматривал Хосока. — Прогуляться. Или ещё чего-нибудь. Просто выйти на улицу и проветрить тебе голову.       — Хорошо.       Насколько Тэхён помнил, в последний раз он покидал дом Чонов в компании другого человека — а не вылезал из окна спальни — две недели назад. Тогда они шли встретиться с остальными ребятами, кроме Сокджина, который не смог прийти из-за своей учёбы, и Хосок потащил его вместе с собой со словами, мол, друзья сильно хотят его увидеть. Тэхён, конечно, знал, что это правда, однако идея остаться в доме всё равно привлекала сильнее, потому что при виде железнодорожного депо у него тут же покрывалась потом кожа, даже дышать становилось тяжело. И дело было не в том, чтобы увидеться после всего произошедшего с ребятами, ведь их обществом он всецело наслаждался даже после того, через что им пришлось из-за него пройти — что, если верить Хосоку, было хорошо. Проблема заключалась в депо, которое они увидят в конце рельсов, если решат пойти вдоль них, или после спуска по склону холма, если друг захочет воспользоваться короткой дорогой. Тэхён предполагал, что многие могут посчитать его липкую от пота кожу и тяжёлое дыхание признаками страха, однако причина была иная.       Каждый раз, когда Тэхён заходил в заброшенное депо, ему казалось, будто он ступает на священную землю, к которой ему должно быть запрещено приближаться — туда, где даны обещания, где пережиты первые поцелуи, где счастье будто исходит волнами из каждой открытой двери грузового вагона. Это ведь не место для таких, как он: для людей, у которых полно нарушенных слов, грязи и проблем. Тэхён предполагал, что ощущение, которое он чувствует, входя в депо, можно сравнить с тем, как ощущал бы себя дьявол, ступая в собор.       Но в депо они не собирались, так как друг потянул его за собой по улице в совершенно противоположном направлении. Не за запястье, как сам он всегда раньше хватал, и неважно, хочет Хосок чувствовать сжавшие тисками его руку пальцы или нет. Друг потянулся вниз и обхватил его ладонь своей, автоматически переплетя пальцы. Тэхён часто задавался вопросом, считает ли он такие прикосновения чем-то особенным, или воспринимает их как обычное явление, и гадал, что бы любимый подумал, если бы он признался, что от такого физического контакта у него сердце начинает биться немного быстрее, пусть даже это всего лишь и прикосновения ладоней и переплетённые пальцы. Для него это явление было так же прекрасно, как поцелуи и тайные занятия любовью. Тэхён даже считал странным то, насколько его успокаивало такое прикосновение ладони.       Когда Хосок нежно потянул его по улице, держа за руку и не замечая никаких взглядов, которые на них могли кидать люди, все мысли о пустом депо и рельсах выветрились из головы, и их сменил покой. Никакой больше фокусировки на прошлом — только на настоящем; никаких переживаний за былые косяки — вместо них скудные достижения прошедшего года. Не какие-то грандиозные, как вот окончание старшей школы или подтягивание оценок, получение работы или поступление в колледж. Однако кое-что он всё же сделал. Он сумел побороть зависимость, что нелегко. Дни, наполненные тряской в руках и болью в желудке, которая никак не желала уходить; ночи без сна, когда омывало то жаром, то ознобом, и заставляющие просыпаться кошмары… Да, кое-чего Тэхён достиг, и разве важно, что он не получил за это сертификата и не отметил этот повод праздничной вечеринкой?       — Знаешь что? — спросил он внезапно, сделав несколько быстрых шагов, чтобы обогнать друга, а потом развернулся и зашагал спиной вперёд. — Нам надо сходить увидеться с Субин.       — Она сейчас не в школе, — заметил Хосок, опустив взгляд на их руки. — Вполне можем её проведать.       Жила Субин не так далеко от дома Хосока — всего в десятке кварталов и через несколько дорог. Спустя два дня после первой ночи у Хосока тот потащил Тэхёна в старую комнату хостела забирать вещи, заявляя, что не может ведь он жить в той самой потёртой одежде, которую он носил на протяжении почти месяца во время их странствований. Хосок не особо знал, что там у него за пожитки, однако всё равно настаивал, и они обнаружили, что комната уже неделю как опустела. Старые матрасы выкинули внизу в квартале, и ту одежду и вещи, которые находились внутри, уже разобрали другие, так что Тэхён просто рванул вверх по ступеням на последний этаж и постучался в комнату, куда когда-то посоветовал маленькой девочке обращаться в случае, если понадобится помощь. Там и узнал, что во время его отсутствия заявились работники социальных служб и «спасли» бесчисленное количество детей и подростков, забрав в местный центр, здание которого они потом искали с Хосоком почти три часа с довольно безумным упорством, и в итоге всё-таки нашли переоборудованную часовню благодаря нескольким полезным подсказкам. Внутри Тэхён углядел пару знакомых из его месяцев проживания в хостеле лиц, а после того, как он опустился на колени и принялся умолять, сотрудница социальной службы всё же сдалась и открыла информацию про Субин. Девочка оказалась одной из счастливиц: хорошая и всё ещё достаточно миленькая, чтобы её взяли в приёмную семью всего лишь по истечении нескольких дней пребывания в центре.       Её новые родители совсем не походили на её дядю — этого злого пьяницу, который ненавидел обузу своей жизни в виде ребёнка умершей сестры. Нет, они оба работали — она дантистом, а он в офисе — и оба являлись счастливыми людьми. В первую встречу с ними Тэхёну было очень неловко смотреть на эти улыбающиеся лица, и даже сейчас он всё ещё привыкал к подобному зрелищу: счастливые родители, концепт которых ему самому так и не довелось испытать. Может, это ощущение было как-то связано с виной за то, что он оставил девочку в хостеле одну на столь долгое время, обеспечив лишь некоторой суммой денег, хотя нужна была ей компания. Однако в его отсутствие Субин получила кое-что намного лучше. Она обрела семью, прямо как он сам: настоящую семью, которой не нужны узы крови, чтобы называться настоящей.       — Ты когда-нибудь думал, как было бы странно иметь ребёнка? — вдруг спросил Хосок, когда до дома девочки им оставалось идти лишь один квартал. Тэхён некоторое время разглядывал его лицо, а потом попросил уточнить, что он имеет в виду. — Не думаешь, что это было бы странно? Нести ответственность за нечто настолько более важное, чем всё остальное?       — Я привык присматривать за Субин. Она не была особой ответственностью, — ответил Тэхён. — По мне, так Чимин по сравнению с ней — это большая ответственность.       — Смотри-ка, кто заговорил, — засмеялся Хосок. — Господи, Тэ, нам же всем приходилось приглядывать за твоей задницей, помнишь? К тому же, Чимин за последний год очень повзрослел. Он больше не ребёнок, и никакая не мямля.       — Вау, я и не думал, что секс может так сильно изменить человека… — друг свободной рукой легонько дал ему подзатыльник. — Ты думаешь, ребёнок — это что-то страшное, да?       — Да, думаю, отвечать за другую жизнь страшно.       — Не, только не с детьми, — отрицательно помотал Тэхён головой. — С детьми легко. Это со взрослыми страшно, — Хосок на это не отреагировал, поэтому Тэхён обернулся на него через плечо. Тот рассматривал свои ботинки: правый, левый, правый, левый. — Надеюсь, ты поборешь этот страх. Мне детки нравятся…       — Что? Ты думаешь… у нас в будущем будут дети? Ты на это сейчас намекаешь? — Тэхён кивнул. А Хосок выглядел таким шокированным, что, казалось, даже ответить ничего вразумительного не мог. — Как?       — Приёмные.       Через паузу длиной в несколько секунд друг разразился смехом, а когда потянулся рукой, чтобы прикрыть рот, Тэхён не удержался и присоединился.       — Тэ, тебе восемнадцать. Естественно, возиться с детьми весело, но когда ты поймёшь, что они тебе не маленькие братишки и сестрёнки, то веселье быстро прекратится.       — Я хочу ребёнка до того, как мне исполнится двадцать, — Тэхён продолжал, не обращая на возражения никакого внимания. — Чтобы можно было научить его всяким крутым штукам, и вообще стать самым лучшим ро… родителем.       Ему не понравилось ощущение сорвавшегося с языка слова. Интересно, услышал друг, или это звучало как обычная запинка?       — Двадцать? Лучше надейся на пятьдесят и на новый закон, который может позволить тебе — нам — попытаться взять приёмного ребёнка, — Тэхён спросил, правда ли Хосок считает, что они в пятьдесят всё ещё будут вместе. — Ну, если только я тебя раньше не прикончу.       Дом, в котором жила теперь Субин, сильно напоминал дом Хосока: идеальная ограда и крыльцо перед входной дверью. Главное отличие заключалось белых вместо тёмно-серых стен, а ещё на передней лужайке росло большое дерево. Красивый дом. Идеальная картинка, которую Субин полностью заслужила после того, через что прошла. Как всегда, Тэхёну пришлось мысленно напомнить себе открыть калитку, а не перемахивать через неё, ведь тогда друг бы странно покосился на него и сказал, что люди в этом районе не перепрыгивают через ограды на манер героев из боевиков, и если бы он так сделал, то привлёк бы к ним много посторонних взглядов. Петли калитки даже не скрипнули — смазаны они были так хорошо, что даже на солнышке блестели. Тэхён торопливо приблизился к двери, поднял кулак и сильно постучал несколько раз по дереву.       — Почему бы тебе её вообще из косяка не выдернуть, Тэ? — саркастично пошутил Хосок, остановившись на крылечке.       — Я мог бы, но лучше бы передёрнул тебе, любовничек, — протянул тот нараспев. Друг же, пусть и широко улыбнулся, однако тихо посоветовал при ребёнке так не шутить. — Пфф, я в детстве много такого болтал, и…       Дверь открылась внутрь, и Тэхён замолчал. С другой стороны показалась госпожа О, которая множество раз просила его обращаться к ней просто «Сохён», но ему так не нравилось. Женщина — на несколько сантиметров ниже него, с широкими бёдрами и длинными волосами, которые сейчас свободно окаймляли её лицо — посмотрела сначала на Тэхёна, потом глянула на Хосока, и после этого широко улыбнулась:       — Ох, посмотрите, кто пришёл. Готова поклясться, Суби вас обоих просто призвала, — она всегда называла её «Суби». Тэхёну пришлось признать, это довольно мило; примерно как «Куки». — Она только что о вас говорила, и вот вы здесь.       — Только дьявола помяни… и он появится, — заметил Тэхён. Госпожа О засмеялась и поправила его, мол, наверное, ты хотел сказать «ангелов».       О нет, он использовал совершенно правильный термин, и если бы женщина имела хоть какое-то представление о том, сколько жести они творили с друзьями, она бы тоже согласилась. Ангелы не борются с алкоголизмом и тягой к селфхарму, не планируют самоубийство, как и не доходят до того, чтобы практически совершить убийство в пьяном угаре — в отличие от него с ребятами.       — Хотите зайти? Я сделаю чай.       — На самом деле, мы хотели погулять с Субин. Можно? — спросил он. — В парке каком-нибудь, всего часик. Я не хочу стоять на пути у домашней работы и всякого другого де… дел.       — Суби уже закончила всё утром. Ей очень хорошо даётся математика. Погодите, сейчас я её позову.       Госпожа О прикрыла дверь, а потом через матовое стекло было видно, как она идёт по коридору. Тэхён покосился на друга, у которого на лице оказалась мягкая улыбка, однако когда спросил, о чём тот думает, Хосок лишь покачал головой и ответил, что это ерунда. Спустя почти полминуты дверь снова полностью распахнулась, он заметил что-то размытое от движения, и в следующую секунду это что-то врезалось ему в рёбра.       — Ай! Человек ранен! — драматично завопил Тэхён, когда Субин обняла его за пояс и невероятно крепко стиснула. Количество силы в её теперь уже семилетних руках поражало. А потом он потрепал её по волосам, при этом заметив, что руку пришлось остановить не так низко, как раньше: значит, она немного подросла.       — Тэтэ, ты так давно не приходил! — Субин попыталась обидчиво надуться. — Снова убежал?       — Тэтэ всё время спит, — отозвался Хосок, — потому что лентяй. Правда, Тэтэ?       — Посмотрим сегодня ночью, кто тут лентяй, — буркнул Тэхён уголком рта, после чего переключил внимание обратно на маленькую девочку. — На спину запрыгивай?       Субин стала не только выше: он очень скоро выяснил, что она ещё и потяжелела. Кажется, многое изменилось за год. Однако её вес нельзя было даже сравнить с полубессознательным Чонгуком, которого он когда-то нёс по улицам незнакомого города: истекающего кровью, покрытого синяками, и практически сломленного. Было так странно нести девочку, которая казалась столь лёгкой, будто её совсем не обременяли никакие тревоги и грехи. Тэхён был уверен, если бы это влияло, то он был бы настоящим якорем. Однако Чимину удалось тащить его на своей спине. Наверное, это доказывало, что его друзья сильнее других людей.       Парк располагался в конце квартала и через дорогу: достаточно большой, занимал большую часть противоположной улицы, и обнесённый оградой с закруглёнными вершинами, не остроконечными. Внутри была земля, не жёсткий асфальт, как в других парках, а ещё стояли скамейки и разное оборудование для детей: два больших балансира и три сооружения с качелями — от маленьких со специальными сиденьями для малышей до более крупных, сделанных для детей постарше или даже подростков. Ещё тут располагалась пара качалок в виде животных, массивная карусель и качели, соединённые с постройкой со всякими лесенками и верёвочками, по которым можно карабкаться, где сейчас катались несколько мальчишек. В прошлом Тэхён проходил мимо этого парка множество раз, однако не особо обращал внимания — в основном потому что здесь почти всегда было пусто, и нужды в нём никакой не было, хотя раз или два пришлось оставлять записки Чонгуку, который раньше тут иногда спал. Теперь он смотрел на парк не как на ночное убежище, а больше как на место для веселья, где в воздухе разливался приятные трели смеха.       Когда они прибыли на место, Тэхён спустил Субин со спины. Девочка тут же посмотрела в сторону качелей-весов, схватила его за руку и потащила к ним. Однако ей потребовалась помощь Хосока, чтобы с её стороны хватило веса, и она могла подпрыгивать вверх и опускаться вниз, так как Тэхён был слишком тяжёлый. Поэтому друг нажимал на край с её стороны, помогая девочке опуститься, а потом отодвигался, и она стремительно взлетала вверх, при этом каждый раз оглушительно хохоча. Однако через некоторое время она начала посматривать на компанию других девочек, и потом попросила Хосока помочь ей слезть, так что тот поднял Субин с качелей и поставил на землю.       — Ты собираешься когда-нибудь снова с ними увидеться, Тэ? — посмотрел на него Хосок, сложив руки на груди. Тэхён остался сидеть на качели, держался за маленькую металлическую ручку и наблюдал, как Субин бежит к девочкам, которые разложили посреди парка резинки для волос и расчёски, по-видимому готовясь открывать на пыльной земле парикмахерскую. Потом снова поднял взгляд на друга, по чьему лицу было сложно что-то прочитать. Через несколько секунд тихо попросил уточнить, что Хосок имел в виду. — Твоих родителей. Ты собираешься когда-нибудь снова с ними увидеться?       Тэхён помотал головой:       — Нет… Нет, не собираюсь. А зачем? После всего того дерьма, после… избиений и… ада, через который я прошел. Не-а, не хочу их видеть. Ты это знаешь, я же тебе уже говорил.       — Да, но… Разве тебе не интересно, что с ними сейчас? — Хосок принялся водить пальцами по своим локтям, которые в видении Тэхёна были практически идеальны, как и вообще весь Хосок. Никаких шрамов, как вот розовая линия на руке Чимина, никаких грубых и потрескавшихся следов на коже, которые часто бывали у него самого на локтях из-за того, что Тэхён всегда царапал, чесал их, да и о бетон ими за долгие годы много царапался. — Прошло несколько лет, Тэ, а ты с тех пор их ни разу не видел. И я не видел, и другие тоже. Я никогда не встречал твою маму в супермаркете где-нибудь около полки с продуктами, и мимо твоего отца на улице не проходил. Я вообще не видел их. Они как будто даже не существуют.       — Хотел бы я, чтобы они не существовали, — произнёс он.       — Я просто подумал… А если с ними что-то случилось? Ты ведь никогда об этом не узнаешь, — Тэхён пытался заставить качели заработать, однако в одиночку это не получалось: он не мог оттолкнуться, как бы сильно ни старался, потому что через мгновение её конец снова падал с неприятным глухим звуком, и ботинки бились о землю, поднимая в воздух облачка пыли. Хосок смотрел не на него, он наблюдал за играющей на другой стороне площадки Субин. — Тебе стоит как-нибудь навестить их дом. Не одному, конечно. То есть… Блин, может даже не заходить, просто глянуть, понимаешь? Осмотреть окрестности, проверить с расстояния, просто узнать.       — Ага, сохранять дистанцию. Именно это я сейчас и делаю, избегая их, — ответил он, на что Хосок слегка закатил глаза.       Субин сейчас с всепоглощающим интересом в глазах наблюдала за другой девочкой, которая медленно плела косу, демонстрируя ей, как правильно делать.       — Они могли измениться…       — Такие люди, как мои родители, не меняются, они становятся только хуже и хуже, пока не умрут, и всё, конец, — Тэхён бросил бесполезные попытки раскачаться и перекинул ногу через край доски, чтобы подняться. После Хосок взял его за запястье. — Я не особо верю во вторые шансы, любовничек, ты же знаешь.       — Ох, снова начинаем шарманку с «любовничком», да? — друг вздёрнул брови, просто отвратительно изображая возмущение. — Если ты не веришь во вторые шансы, тогда что же, по твоему, произошло со всеми нами? Как мы получили в наших жизнях второй шанс после всего случившегося?       — Это не второй наш шанс, — возразил Тэхён. — Это первый, потому что изначально шансов у нас никаких не было. Это не какое-то искупление, это жизнь, которая такой и должна быть.       — А по мне, так больше похоже на искупление, — тихо заметил Хосок. — Кажется, словно нам реально нужно было спасение после всего, через что мы прошли за все эти годы, и даже за месяцы. Нам нужно было спасение, прежде чем мы могли начать жить. Только не говори мне, что было не так.       Избегая чужого взгляда, Тэхён оглядел площадку, увидел нескольких родителей, которые сидели на лавочке и наблюдали за резвящимися детьми. Они наверняка посчитали их с Хосоком старшими братьями Субин — возможно, именно Хосока, так как у него с девочкой прослеживалось больше сходств в чертах лица. При взгляде на них этим людям бы никак не пришло в голову, что они не родственники, что эта маленькая девочка находится сейчас здесь, потому что жила с ним в хостеле, а потом ей повезло: приёмный ребёнок, новый шанс на жизнь. Тэхён гадал, как могла бы повернуться его жизнь, если бы его бросили в детстве, если бы его усыновили и приняли в любящую семью, а не оставили гнить и крутиться в той адской дыре, которую Хосок теперь предлагает навестить. Как он вообще мог объяснить другу, почему не может этого сделать? Как мог бы Хосок представить, какие волны чистого ужаса пробегают по спине каждый раз от мысли, что придётся снова там оказаться? Друг видел какую-то часть: как его запирали в кладовке, как ему отвешивали затрещины по голове и удары сзади по ногам. Ох, все ребята это видели. Но они видели не всё. Это была лишь вершина айсберга. Тэхён даже вообразить себе не мог, как рассказывает Хосоку обо всём.       — Это было просто предложение, — подал тот голос спустя минуту тишины, отпустив его запястье. — Тебе необязательно ему следовать. Я просто подумал, вдруг ты хочешь узнать. Но я понимаю. Было глупо с моей стороны такое предлагать.       — Я только начал жить, — тихо отозвался Тэхён. — Я не хочу снова умирать.       Два часа ночи. Он не мог уснуть.       Он ощущал знакомую тяжесть руки друга на своём животе и тёплое дыхание на шее, при этом пялясь в потолок. Веки совершенно не потяжелели. Окно в комнате было открыто, в него залетал ветерок, однако ощущался он на коже тёплым, и не нёс должной прохлады: будто бы ветер тоже был чьим-то дыханием. Тэхён слегка пошевелился, положил руку поверх хосоковой ладони, а тот спал слишком глубоко: даже не дёрнулся, не почувствовал прикосновение к своим костяшкам. Он провёл подушечками по сухожилиям под кожей, потом вдоль косточки запястья, мягко погладил её большим пальцем.       Это из-за той зарисовки он себя так чувствовал, однако не только из-за неё. Другой причиной послужило и то, что друг сказал ему на детской площадке.       Нам нужно было спасение, прежде чем мы могли начать жить.       Тэхён продолжал прокручивать эти слова в голове снова и снова, думая о странице из дневника. Тот день за границами Сеула, танцы вдоль железной дороги, словно они дети малые — или же тут больше подойдёт термин «беглецы». Вспоминал, каким в тот день ощущался свет, как он вытягивал руки, маршируя вдоль рельсов, и скандировал глупые кричалки, чтобы заставить ребят смеяться. Он, казалось, мог просто уплыть, забыв обо всём мире, а вот теперь ощущал себя слишком тяжёлым и уставшим. И — самое пугающее… старым.       С каких пор это началось, Тэхён понятия не имел, однако совершенно не хотелось думать о том, что он уже достиг этой нагоняющей ужас «взрослости».       Он повернул голову. Между их с Хосоком носами расстояния оказалось лишь пара сантиметров. В льющемся из окна свете его лицо было видно с идеальной чёткостью; Тэхён изучал его, разглядывал каждую закрученную ресничку, крошечные веснушки на кончике носа и над верхней губой. Стоило лишь повернуться на бок, подтянуть Хосока ближе, почувствовать его голую кожу своей, провести руками по спине, отчего с любимых губ сорвался бы тихий выдох. Можно было бы разбудить его поцелуем, а потом посмотреть, получится ли у Хосока отвлечь его от всех этих мыслей медленно, нежно и тихо, чтобы не услышали родители. Однако вместо этого Тэхён мягко переложил его руку со своего живота на матрас, а сам сел. Перекинул ноги через край кровати, схватил джинсы с пола, натянул их, когда поднялся, и приблизился к книжной полке. Там заприметил фотоальбом, который вытащил, после чего сел за стол, чтобы тёплый оранжевый свет уличного фонаря помог разглядеть страницы.       Тэхён положил фотоальбом на столешницу и открыл. Он взял его без определённой цели — просто так. Копии свадебных фото родителей Хосока, потом много снимков его мамы во время беременности: она сияла, в то время как её живот просто раздувался. Он смотрел на фотографии из больницы, постепенно Хосок из младенца превращался в ребёнка — и так до четырёх лет, когда они впервые и встретились в начальной школе. А на следующей странице Тэхён даже обнаружил их совместную фотку: они оба были там такие маленькие, в лоскутных пуловерах и свободных джинсах. Уже тогда у него на лице сияла та самая широкая улыбка, которая всегда заводила в неприятности, даже когда он был невинным дитём, хотя на фотографии в ней не хватало зуба. Большие глаза, круглые щёки. Было сложно поверить, что когда-то они так выглядели.       Он посмотрел на друга. Хосок лежал на боку, простынь прикрывала его до пояса. Он всё ещё был слишком худым: позвонки на спине и косточки на бёдрах слишком легко можно было проследить пальцами и языком, но хотя бы цвет стал возвращаться, так что он выглядел уже не таким бледным. Мальчишка на фотографии перед ним был улыбчивый, пухленький и счастливый, а молодой человек, на которого он смотрел через плечо, страдал от депрессии: радикальное противопоставление.       А как он сам сейчас выглядел? Что увидят люди, если посмотрят сначала на фотографию, а потом на на него нынешнего? Посчитали бы они, что он такой же: загорелая кожа, улыбка, взъерошенные волосы и яркие глаза? Или же они отметили бы другое: например, его обкусанные губы и потрескавшиеся локти, трясущиеся руки и тихое бормотание? Смогли бы они заглянуть под тонкую грань плоти и обнаружить, какой он на самом деле пустой? Сильнейшим страхом Тэхёна — наряду с взрослением и встречей с родителями — было то, что люди узнают о том, как много он в своей жизни налажал.       Тэхён со вздохом закрыл фотоальбом; глухой стук разнёсся по тишине комнаты. У него не было ничего подобного: ни фотографий, ни альбомов. Он гадал, каково было бы их иметь, вкладывать снимки в фотоальбом его семьи, собирать и другие фотографии, которыми он бы заполнял страницы, превращать плохие воспоминания в книгу, полную хорошего. Однако все фотографии, которые у него были… они остались в доме родителей, из которого он той ночью убежал, даже не будучи ещё пятнадцатилетним, с одним рюкзаком, набитым одеждой, и с деньгами, которые украл из кошелька отца, когда тот, пьяный, вырубился на полу на кухне. Наверное, фотки уже много лет как выкинули, может, их даже порвали и сожгли, так что не было смысла о них думать.       В принципе, фотографии были не так уж и важны, однако он не мог избавиться от этих мыслей, глядя на лежащий перед собой альбом. И, не успев себя остановить, Тэхён поднялся на ноги, набрал побольше книг, сложил их горкой на стул. Вытащил из шкафа верёвку, которую обвязал вокруг ножки, а свободный конец выбросил в окно. Потом высунулся туда, понаблюдал, как верёвка разматывается — её край повис сантиметрах в тридцати над травой, — после чего протиснулся обратно в комнату. Там оглянулся на Хосока, смотрел на него несколько секунд, затем подошёл к кровати и подхватил с пола свою футболку. Торопливо надел её, после чего быстро натянул ботинки, даже не став заморачиваться со шнурками. А когда полностью оделся, то подошёл к кровати и прижался лбом ко лбу друга:       — Я люблю тебя, — прошептал. Тихий звук, который Хосок издал в ответ, был лучше всяких слов.       Тэхён торопливо спустился по верёвке, заставляя тело двигаться быстрее мозга, чтобы тот не остановил его. Он прекрасно знал, что в таком случае прошёл бы лишь несколько кварталов и вернулся обратно, ведь даже простая мысль о том месте уже заставляла дрожать. Там вполне могло оказаться пусто, или даже заброшено — прямо как старая комната хостела. Хосок говорил, что не подходил близко к этому району, и очень давно не видел никого из его родителей, так что он бы не особо удивился такому повороту. Ему просто необходимо было это сделать. Если бы Тэхён подошёл ближе и увидел в доме признаки жизни, то сразу же развернулся бы и ушёл, забыв о фотографиях. Он бы разделся, снова забрался в тепло хосоковых рук, которые бы прогнали с кожи все мурашки от ночной прохлады, и вытолкнул бы из головы все мысли о родителях, старом доме, и том аде, который ему пришлось пережить. Тэхён просто хотел проверить.       Теперь улицы казались не такими, как раньше — как год назад, когда он ощущал себя на них свободно, потому что знал их и понимал. Сейчас же Тэхён чувствовал себя холодным и голым, и сколько бы он ни тёр предплечья, согреться всё равно не выходило, зубы никак не прекращали стучать. С каждым пройденным кварталом идея казалась всё глупее, однако остановиться не получалось. Он просто фокусировал взгляд на дорогах и светофорах, следовал сияющим зелёным, оранжевым и красным маячкам, словно путеводной звезде, в то время как ноги несли его из чистого и хорошо освещённого района в грязный и безлюдный. Потом, остановившись, Тэхён обнаружил, что сделал это не потому что достиг места назначения — он просто потерял способность идти дальше.       Его словно парализовало при виде плохо побеленной ограды, сломанного навеса и неаккуратной травы на передней лужайке. Дом выглядел просевшим, ветхим, древним — словно труп. Он потёр руки; по коже от развернувшейся картины пробежал рой мурашек. Тэхён даже видел руль старого велосипеда, настолько ржавого, что им никак уже нельзя было пользоваться — он торчал из травы, словно антенна. Тот самый велосипед, на котором он катался по улицам, пока отец наблюдал за ним со ступенек с бутылкой пива в руке и улыбкой на лице. Он помнил этот момент так чётко, что с приоткрытых губ невольно сорвался стон. Эти ранние деньки были затянуты туманом и спрятаны глубоко в выемках мозга: смех, улыбки, тепло и влажные поцелуи отца; колыбельные, которые пела мама. А потом всё полетело в тартарары. Тэхён тогда был слишком маленький, чтобы понять, почему так случилось, и не понимал даже сейчас, спустя тринадцать лет. Почему? Алкоголь? Увольнение с работы? Измена матери? Он вообще не представлял, из-за чего человек, которого он знал как своего отца, от которого часто пахло пивом, но который тёплыми большими руками ерошил ему волосы, превратился в демона. Это просто случилось. Он как будто бы… обратился.       Тэхёна до сих пор преследовали связанные с этим всем кошмары — кошмары, которые раньше помогал приглушить алкоголь. Кошмары про его отца, про то, как тот поднимает руку к своему лицу и срывает кожу, словно маску; та расползается, будто сделанная из дешёвой бумаги, и открывает взору ухмыляющуюся пасть с зубами и холодные мёртвые глаза. Монстр, скрывающийся под обманчивой личиной.       Свет в доме не горел. Тэхён пребывал бы в шоке, если бы узнал, что там вообще работает электричество. Он не слышал ни звука — ничего, кроме тихого шороха проезжающих в паре кварталов машин. Ни один автомобиль не сворачивал на эти мёртвые улицы, что вели к таким же мёртвым домам и кошмарам. Тэхён опустил взгляд, несколько секунд изучал ограду, а потом посмотрел на окна. Он мог бы при желании уйти, просто развернуться и удалиться, только вот, кажется, не мог. Хотелось проверить, действительно ли дом столь заброшен, каким выглядит. Поэтому он медленно перебрался через низкую ограду и прошёл по газону, слушая шуршание травы о джинсы — словно тихие голоса. Эти шепотки предупреждали его, уговаривали пойти назад, однако он продолжал шагать вперёд, пока не оказался за домом, где ступил под навес. Ступенька скрипнула под его весом; этот звук громким криком разлетелся в тишине, и Тэхён вздрогнул, держа ладонь на ручке задней двери. Потом со свистом выпустил воздух из лёгких, сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить сердце, и повернул ручку. Открыто, как было и всегда, когда он рос, потому что отец возвращался домой посреди ночи в слишком пьяном состоянии, чтобы использовать ключи. Он толкнул дверь и заглянул в щель, задержав дыхание.       Первый этаж был открытого типа — то есть, технически, он через кухонную зону смотрел на гостиную. Сквозь окна лился чистый лунный свет, который подкрашивал всё внутри голубоватым сиянием. Тэхён видел кухонную стойку, вдоль которой тянулись очертания множества бутылок, чувствовал кислый запах пива. Впервые желудок сжался не от болезненного голода, а от страха, причём достаточно сильного, из-за которого ноги чуть ли в желе не превратились.       Тэхён не заметил ни намёка на то, что кто-то есть внутри дома, поэтому толкнул дверь и вошёл. Застыл на несколько секунд на месте, после чего медленно двинулся через кухню — боялся, что ботинки скрипнут по линолеуму, и разнесётся везде этот звук эхом. Он приближался к гостиной. Глаза привыкли ко тьме; Тэхён увидел, что диван пуст, никто на нём не лежит. Огляделся вокруг. Кроме дивана тут мебели-то и не оказалось: никаких столов, ни маленького кухонного столика там, где он раньше стоял, ни телевизора… Он обвёл взглядом всё помещение, и тогда обнаружил, что книжной полки тоже больше нет. Тэхён пожевал губу, глядя в угол комнаты и вспоминая эту полку, что была заполнена книгами и альбомами, а ещё там стояла старая статуэтка фарфорового младенца: его подарили маме, когда она была беременна им. Однако статуэтки не было. Через пару мгновений заметил краем глаза что-то на стене, поэтому повернулся, и обнаружил там висящую рамку с фотографией. Тэхён сделал несколько осторожных шагов и снял её. Простая рамочка, маленькая и лёгкая, без труда можно удержать одной рукой. Он посмотрел на фотографию внутри.       На ней одетая в больничную рубашку мама держала его на руках, из её неаккуратного пучка выбилось несколько прядей волос, которые падали на лоб. Он же был тогда всего лишь свёртком из одеял в её руках, откуда слегка виднелось розовое лицо. Последний раз Тэхён видел маму несколько лет назад, однако выглядела она так же прекрасно, как и на этой фотографии: наверное, самая прекрасная женщина из всех. А сейчас она столь же прекрасна? Он с трудом мог вспомнить её лицо за последние годы, потому что видел её очень редко, так как всегда старался находиться где-нибудь вне дома дабы избегать отца. Однако что он хорошо помнил, так это её крики, доносящиеся сквозь тонкие стены, и угрозы собрать вещи и переехать к маме, чего так никогда и не случилось.       Тэхён перевернул рамку, ногтями подцепил металлические крепления и потянул за них, чтобы убрать картонку. Потом вытащил снимок, сунул его в задний карман — даже складывать не пришлось, настолько он был маленький. И уже собирался вернуть заднюю часть фоторамки на место, когда услышал стук, и замер на месте.       Чёрт, сердце в груди на секунду прямо остановилось.       Звук раздался на первом этаже. Он знал, что надо обернуться, однако не мог, просто застыл. Сердце колотилось в груди так сильно, что Тэхён даже задался вопросом, можно ли из-за этого просто упасть и тут же умереть. Он бы и не удивился, случись такое, потому что грудь от страха реально болела.       — Кт… ктэтт? — из пьяной речи он разобрал, что отец спрашивает, кто он такой. Со спины тот его не узнал, да и спереди вряд ли бы получилось, учитывая, в каком ступоре пребывал мужчина, судя по звукам. — Ыэт…       Приглушённые ругательства, а потом снова стук. Тэхён вытянул шею, посмотрел вдоль пола. Увидел, как мужчина налетел на косяк задней двери, ударившись о него рукой. Он медленно опустил рамку на пол, двигаясь так, будто тот был собакой, способной укусить, и даже пустые руки поднял перед собой.       Свет лился из двери. Это означало, что отец на деле видел лишь его силуэт, а вот то, что видел Тэхён, никак не походило на его отца: слишком худой, практически скелет, одни конечности. Однако он знал, что это тот самый человек: чувствовал, ощущал эту злую чёрную ненависть, которая словно исходила из него волнами.       — Чхве долбаный, — выплюнул мужчина, потерев голову. Наверное, она казалась ему шириной чуть и не в метр, такая растянутая, тяжёлая и пульсирующая болью. — Пришёл ещё бо-больше дерьма устраивать, а?       — Н-нет, — такой ответ Тэхён посчитал в данной ситуации наиболее правильным. — Не Чхве, я… эм, мне надо идти…       — П-подожди, — отец вытянул руку, столь тонкую и хрупкую, что даже не верилось, и указал прямо на него. — Знаю тебя. Ты… — он сделал несколько нетвёрдых шагов вперёд, налетел на кухонную стойку. Из-за столкновения пошатнулось несколько бутылок, а одна упала на линолеум и разбилась с оглушительным грохотом, из-за которого Тэхён подпрыгнул так сильно, что наверняка должен был удариться головой о потолок. — Аён? — он смотрел на разбитую бутылку, на растекающуюся от неё по полу лужу пива, а потом снова поднял взгляд на отца. — Аён, ты… ты в-вернулась?       Аён. Так звали его мать. Отец смотрел на него пьяными глазами, для его отупевшего мозга все лица размывались и трансформировались в беспорядочную мешанину. Тут Тэхёна осенило, что его мать ушла, однако он не знал, что конкретно подразумевалось под этими словами. Ушла — то есть собрала свои вещи и сбежала, прямо как он? Или ушла — то есть… умерла?       — Пр… прости мня, — умудрился-таки пробормотать отец тяжёлым и плотным голосом. Тэхён знал, что надо уходить, только вот ноги отказывались двигаться. — Из… ни, Аён, со мнй охуеть тя… тяжело.       — Я… я…       Он пробежался взглядом по комнате и осознал, что лучшим шансом на побег являлась открытая задняя дверь, потому что передняя вполне могла оказаться заперта. Он не мог так рисковать — вдруг метнётся к ней и обнаружит, что пальцы никак не могут справиться с замком. Он только собирался повернуться, когда раздался грохот: отец обошёл вокруг стойки и, пошатываясь, направился к нему. Точно так же, как всегда и происходило. В такие дни он загонял Тэхёна в угол, тот не мог пробиться, не мог освободиться от этих больших рук и их сокрушительной хватки. Спина ударилась о стену, и лишь в этот момент Тэхён осознал, что пятится назад вместо того, чтобы пытаться спастись. Спастись? Когда у него вообще получалось спастись от такого? Долгие годы в западне, беззащитность. Он чувствовал, как глубоко в теле расползается холод, а ещё казалось, будто мочевой пузырь очень желает расслабиться. Ну разве не потрясающе было бы обмочиться перед отцом, будто ему снова восемь лет?       — Н-н-не Аён, — прозаикался Тэхён, отползая ко входной двери по стеночке.       Руки коснулись дерева, потом переместились на замок, однако сколько бы он ни тянул, сколько бы ни пытался повернуть, эта долбаная штука не поддавалась. Её заклинило от старости и ржавчины. Единственным выходом оставалась задняя дверь, до которой, казалось, расстояние — целые километры, и добраться туда невозможно из-за наступающего отца.       — Гх-говорил я тебе ч-что ребёное был плх идеей, — тот поднял руку и махнул ею почти что снисходительно.       — Не Аён, я…       — Нх ты не слу… ла, потому что тх-ты прсто… шлюха, — Тэхён в панике дёргал замок и дышал ужасно быстро, ещё чуть-чуть — и будет гипервентиляция. — А шлюхи дл… ны быть нгх… казаны.       Тэхён оставил попытки справиться со входной дверью и рванулся вперёд, пытаясь обогнуть отца, обежать его и выбраться из дома. Только не хватило скорости. Он почувствовал, как что-то в него врезалось, и был уверен, что это плечо, а от внезапности удара налетел на собственную ногу и запнулся. Одно колено ударилось об пол. Ему почти удалось восстановить равновесие, однако потом на спину обрушился чужой вес, и его прижало к полу. Подбородок так сильно впечатался в линолеум, что перед глазами сначала потемнело, а потом взорвался калейдоскоп цветов, да ещё и впившиеся в нижнюю губу зубы отсекли тонкий кусочек кожи. Рёбра болели от удара, и вообще чудо, что ни одно из них не треснуло. Он лежал на полу, пытался выползти, однако сверху на него давил своим весом отец.       Это было повторение его ночных кошмаров.       Тэхён и не осознавал, что начал кричать от паники — возможно, даже более точное слово здесь «орать». Звук, что эхом отражался от стен, казалось, вовсе не из его рта исходил. Он чувствовал на лице потёки крови, а потом ему в волосы вцепились пальцы и больно дёрнули — этой болью обожгло всю голову. Мужчина до сих пор в пьяном угаре поливал грязью его мать: называл шлюхой, сукой, ничтожной пиздой, а Тэхён с воем пытался вырваться. Он знал, что теперь перерос отца, стал сильнее, однако паника обратила все его силы в ничто, и мог он лишь хрипеть, плакать и пытаться уползти, как чёртов ребёнок.       Надо было просто остаться с Хосоком.       Пальцы шкрябали по полу, он чувствовал под ними холодную жидкость, а потом кожи коснулось что-то острое. Тэхён попытался схватить кусок стекла, однако не получилось: пальцы стали слишком скользкими от пива и крови. Не успел он попытаться взять осколок снова, как вес сверху исчез, и он только это осознал, как его уже дёрнули за волосы и перевернули на спину, а потом тяжесть вернулась, навалилась на его измученные рёбра, отчего стало ужасно трудно дышать.       Он еле-еле втянул жалкий глоток воздуха, а потом чужие руки вцепились ему в шею, туда, где воротник футболки. Тэхён отпихнул их. Послышался треск ткани — это оторвалась полоска тонкого хлопка. Он знал, что если позволит отцу дотянуться до его горла, тогда ему не жить, однако и защищаться не мог, когда дышать-то едва получалось. Он вытянул одну руку, попытался схватиться за кусок стекла, при этом второй как мог отпихивал мужчину. Давящий на грудь вес ослаб достаточно, чтобы получилось сделать ещё вдох, а потом вокруг горла снова сомкнулись руки, подняли его голову и с силой ударили о покрытый линолеумом пол. На мозг теперь влияла не только нехватка воздуха: пальцы так сильно давили на дыхательную трахею, что она, казалось, вот-вот раздробится. Тэхён чувствовал, как пинается ногами, как ботинки колотят по полу; он вытянулся ещё чуть дальше и наконец почувствовал, как пальцы обхватывают горлышко бутылки.       Он не думал. Он просто отчаянно ударил рукой, и хватка на горле ослабла. Открыл глаза, когда давление уменьшилось, увидел перед собой собственную правую руку с зажатым в ней массивным куском бутылки, зазубренные концы которой глубоко погрузились в ткань рабочей рубашки отца. Тэхён сначала наблюдал за расцветающими у краёв бутылки пятнами, а потом поднял полные ужаса глаза на мужчину.       — Тгх… Тэхён? — удалось тому произнести. Нахмурившись, он смотрел вниз на бутылку. Тэхён чувствовал стекающую по руке горячую жидкость и понимал, что это кровь.       Он выдернул стекло за горлышко, после чего воспользовался элементом неожиданности, чтобы спихнуть с себя отца, который с глухим стуком повалился на пол сбоку. Тэхён видел дверь, та располагалась прямо перед ним, однако он не торопился вскочить на ноги и убежать. О нет. Он забрался на отца сверху и высоко замахнулся бутылкой. Сжимал он её так сильно, что непонятно, как ещё стекло не рассыпалось в его хватке. А потом с силой опустил вниз. Отдача от удара поднялась по руке, заставив стиснуть челюсть — к счастью, язык между зубов не попал. Он вспоминал слова Хосока о том, что люди меняются, потом думал, как отец, увидев его впервые за несколько лет, попытался его придушить. Он вспоминал свой ответ: мол, они становятся хуже и хуже, пока не умирают, и параллельно с этим снова и снова опускал бутылку, обнаруживая, что отдача с каждым разом всё слабее и слабее, и между каждым ударом жадно хватал ртом воздух.       На лице болезненная гримаса, приподнятые уголки губ, за которыми виднеются зубы. Наверное, это походило на маньячную ухмылку.       Тэхён насмотрелся в своей жизни достаточно ужастиков. Он видел, как людей закалывали, резали, отпиливали им конечности — и на экране это происходило так легко, так плавно. Ножи безо всякого сопротивления погружались в плоть, кроша кожу и мышцы. И его не особо удивило, что на деле это всё не так просто: от ударов зазубренными краями бутылки отцу в живот аж плечо заболело. Отчасти даже казалось, словно он бьёт самого себя. Лишь когда кровь полилась изо рта мужчины, Тэхён осознал, что творит, и остановился с поднятой в воздухе рукой. Что-то капало с неё на его футболку, однако следов не оставляло, так как ткань по большей части уже пропиталась насквозь. Он осознал, что эта жидкость, капающая с зажатой в его руке разбитой бутылки — кровь. Развернувшаяся перед глазами картина выглядела неправильно, нереально. Здесь было так много красного. Тэхён в ступоре смотрел на месиво, которое сотворил. Белая хлопковая рубашка была порвана на куски, он даже видел углубление в плоти на животе. Выглядело прямо как порез на локте Чимина, который остался от осколка бутылки соджу, только тут таких порезов были сотни, они накладывались друг на друга, глубокие и жуткие. Кажется, он даже заметил какой-то блеск, который вполне мог оказаться виднеющимися сквозь раны кишками. Тэхён с трудом поднялся на подкашивающиеся ноги, однако бутылку отпустить не мог — мышцы словно замкнулись вокруг её горлышка. Он смотрел на отца, смотрел и не мог понять, жив тот или мёртв. Хотя в первом случае мужчина не остался бы таковым надолго. Потом Тэхён перевёл взгляд на широко распахнутую заднюю дверь.       — Я… Я жить хотел, — просипел его голос из покрытого синяками и пульсирующего болью горла.