Так не бывает

— Чжань-Чжань, — тихое, почти шепотом, — это правда ты?! — Если это ты, то это — я. — Не может быть, — слово в слово, это так знакомо и так странно. — Чжань-Чжань, ты сейчас где?! — В Гонконге, а ты? — Я тоже, я теперь тут, — неловкая пауза. — Я хотел тебе сказать… — снова вместе, да что же такое, они больше двух лет не виделись, но по-прежнему говорят хором. — Чжань-Чжань, можешь завтра вечером… В наше кафе? — Не могу, завтра улетаю. — Надолго? А, неважно. А сегодня? Сейчас? Это совсем другой человек — взрослее, спокойнее, хотя, может быть, это усталость. Кажется худее и выше, еще немного вырос, или Сяо Чжань забыл? Нет, не забыл, раньше, если обнять, губы касались виска, теперь пришлись бы в скулу… Наверное. Незачем проверять. Этого нового человека все знают под другим, настоящим именем, но это все равно Чжу Цзю, у него те же глаза. Они смотрят друг на друга, и Сяо Чжань очень хотел бы знать, каким он видится сейчас со стороны. Он очень быстро доехал и почти не успел засомневаться, надо ли было, стоило ли. Что он может сказать? Что могут сказать ему? — Чжань-Чжань, а ты такой же, как был, только лучше, и похудел. Я видел твои рейтинги. Круто. — Я твои… Извини, не успеваю, — врать не хочется, но прежний Чжу Цзю от такого взвился бы, съязвил бы насчет невероятно занятых айдолов. — Некогда? — улыбка понимающая. — Ещё бы. Они сидят не за тем столиком, который любили когда-то, — в углу, в тени, у обоих маска под подбородком. — Ты вернулся в Гонконг? — Сяо Чжань хочет сказать то, ради чего позвонил, и не знает, как не обидеть. И ещё он действительно хочет знать, доволен ли тот жизнью, счастлив ли, но и этот вопрос может прозвучать не с тем значением. — На два месяца, пишем альбом. — Поздравляю. — Ерунда, но спасибо, — жест-отмашка такой знакомый, длинные пальцы, вместо тех часов, которые он помнит — дорогие брендовые, браслет съезжает по руке, то ли велик, то ли и должен прилегать неплотно. — Чжань-Чжань, хорошо, что ты позвонил. Я бы не решился, а хотел давно. — Серьезно? — Да, — взгляд глаза в глаза, снизу вверх, когда сидят, разница в росте прежняя. — Извиниться хотел. Знаю, мало, поздно, но может, тебя порадует, если я скажу — я себя вел как ревнивый мудак. Вот. — Не… — Да, — решительный кивок. — Прости. Не то чтобы не радует, что-то екает внутри, но совсем не так, как было бы два года назад. Он готовился к совсем другому. А еще Сяо Чжань не любит, когда кому-то рядом неловко. — Нет пира, который не кончается, — он улыбается, отвечая поговоркой. — Не надо. Я хотел тебе сказать спасибо. Это — главное из всего, о чем он думал над пыльным рисунком. Впервые за два года задумался, что не только он, может быть, жил все это время с внутренним грузом, и решил снять его с чужих плеч. — Спасибо, Чжань-Чжань, я теперь чувствую себя ревнивым мудаком вдвойне, — короткий смех человека, которому не смешно. — Я думал, ты мне хочешь в лицо плюнуть. — Ты же сам предложил встретиться? — за окном темно, льет дождь, так легко поверить, что время опрокинулось назад, так невозможно забыть и забыться. Даже если простил, а он теперь понимает, что простил. — Я это заслужил. Чжань-Чжань, таких, как ты — единицы. Нет, так только ты можешь. — Чжу Цзю… — привычное обращение вылетело само. — Уже нет. Уже не главный герой, не в твоей жизни, да? Отвечать словами не надо, они и так понимали друг друга. Все ещё понимают. Они по-прежнему похожи, и если бы… Только есть другая поговорка, которая им подходит куда больше — «созданы, но не предназначены». Длинные пальцы «шагают» по столу, замирают возле его сжатой руки, не прикасаясь. — Я дурак, Чжань-Чжань, — тихо, еле слышно. — У меня все получилось, как я хотел. У тебя тоже, да? И у нас бы все получилось, если бы я не испугался. Я сам виноват. Чжань-Чжань, если тебе ещё раз повезет, не будь таким дураком, как я. Сяо Чжань раскрывает ладонь — в ней зажата подвеска. Потёртая, не новая. — Ты говорил, она тебе приносит удачу. Вдруг ещё пригодится. — Мне и так теперь хватает. А помнишь, ты обещал портрет? — Я нарисовал. — Когда? — не на что там так долго смотреть, это набросок, по сути. — После. — Отдашь? — Если хочешь. — Спасибо. Может, я ещё прославлюсь, потому что меня рисовал сам Сяо Чжань, — смех колкий, горький, царапает, но подошедший официант со счётом мешает ответить. Подвеска так и остаётся на столе. На улице Сяо Чжань вкладывает руку в протянутую, слегка удивляясь, — не было у них такой манеры здороваться и прощаться. Это не манера. Это сплетённые пальцы взлетают к чужим губам, невесомое касание, скорее, дыхание на костяшках. — Счастливо тебе. Наверное, это последний раз, когда они что-то сказали вместе. Сяо Чжань добирается до дома долго — половину пути идёт пешком, несмотря на дождь. Вспоминает то, что было два года назад, и то, что сегодня вечером. Без горечи — в сердце то ли полно, то ли пусто. Пусто там, где болело, полно там, где было мертво. Дома он проверяет телефон. Ван Ибо пишет часто, но сейчас уже несколько часов молчит. «Что делаешь?» Ван Ибо отвечает не сразу. «Катаюсь. А ты?» «Спать ложусь, все равно больше делать нечего». «А ты где?» Иероглифы голос не передают, но Сяо Чжаню кажется, что он слышит подозрительную интонацию. «Дома. Завтра снова улетаю утром». «Я приеду?!» «Извини, устал, завтра вставать рано. Вернусь со съёмок, увидимся». «Ладно». Может, Сяо Чжань ошибается, но прекрасно представляет себе и мимику, и голос Ван Ибо во все время короткого разговора. Хочет проверить. — Привет. — Привет. Ты почему не сказал, что приедешь? — Я все равно на один день. А что у тебя с голосом? — Ничего. Ледяной тоник выпил. — И катаешься под дождем? — Ну и что? — Ничего, — Сяо Чжань улыбается. — Тогда не буду отвлекать, если ты за рулём. — А ты что хотел? — Ничего, просто так. — Подожди пять минут? Я припаркуюсь и зайду куда-нибудь. — Дома бы ты парковался с таким голосом. Как тебя старший брат из дома выпустил? — Он не в Гонконге, — Ван Ибо смеётся. — Я скоро. Ван Ибо перезванивает действительно скоро, через пять минут. Сяо Чжань успевает налить чай. — А почему ты на день? — Рекламный ролик. Завтра утром обратно в Сычуань. — Что за реклама? — Ювелирка. — Наверное, красиво. — Наверное, я все равно готовое вижу потом. Покажут — посмотрю. Ван Ибо молчит. — Горло? Говорить больно? — Нет. Я чай горячий взял, — голос действительно живее. — Ты говори. Когда ты говоришь, я верю, что ты настоящий. — А так не веришь? — Иногда. Вдруг мне приснилось. В лицо Ван Ибо такого не говорит, в лицо может сказать, какой Сяо Чжань охуенный, это бывает неловко, но не так, он этому все равно не верит, смеется и отмахивается. Тому, как дрогнул голос, — верит. — Я настоящий. — А почему ты мне не сказал, когда болел? — А ты откуда знаешь? — Я новости читаю. — Что, прямо в центральных новостях писали? — Сяо Чжань смеётся. — Зачем про простуду-то писать? Тем более ты вот и так знаешь. — Мне не все равно. Мне всё не все равно про тебя. Снова тишина. — Говори что-нибудь, — просит Ван Ибо. — Про что угодно. — Так сложно, — улыбается он. — Ну вот в Гонконге теплее, в Сычуани совсем осень. Когда вернусь, поеду к родителям, с кошкой играть. Ты кошек любишь? — Не знаю. Нормально к ним, у нас не держат. Не знаю, почему, вроде не запрещено. — Ты же говорил, старший брат тебя просил пожить дома? — Не, уже все, я у себя. — Часто так? — Не, нечасто. Я же сам по себе, — Ван Ибо смеётся. — Я хорошо себя сейчас веду. — И в бар не ходишь? — он смеётся тоже. — Нет. Честное слово. — Верю. А у тебя когда день рождения? — Уже прошел, в августе был. — Лев? — Угу. ____________________________________________________ Он не собирался так. Он и знать не должен был. Сяо Чжань не писал, что приедет. Он просто зашёл к Чжу Цзаньцзиню, потому что зачем решать дела через третьих лиц, если можно прямо. Ему — можно. Просто дождался кивка, изображающего просьбу подождать конца телефонного разговора, присел поодаль. «Включился» на имени. — Пригласить господина Сяо? Я помню про съёмки, но он же приезжает… Да, понимаю, всего на день, ничего страшного, в другой раз… Если б у него были уши, как у кролика, сейчас бы застриг. — Младший господин что-то хотел? — Да. На эти выходные хочу уехать. Старший брат просит. — Если глава так хочет, конечно, — Чжу Цзаньцзинь улыбается и кивает. — Я предупрежу режиссера. — Спасибо, — он встает. — Пусть младший господин не обижается, но к нему тоже есть просьба, — Чжу Цзаньцзинь тоже встает и улыбается. — Какая? — Было бы хорошо, если бы младший господин был доброжелательнее к тем, с кем он играет. — Я со всеми вежливо разговариваю, — он хмурится. Он никого не трогает, и его устраивает, что к нему тоже больше не лезут. — Да, конечно, — Чжу Цзаньцзинь иногда чем-то неуловимо напоминает старшего брата, то ли выражение лица перенял, то ли интонацию? — Прошу младшего господина извинить, но его сцены с госпожой Мэн больше напоминают сражение, а не любовную беседу. Он фыркает, потому что — ну потому что так и есть. Это Мэн Цзыи положено быть хрупкой китайской девушкой, она и так хрупкая, когда он по ходу пьесы ее на руки поднимает, кажется, что тряпки на ней весят больше, чем она сама. Но глазищами так и сверкает. И упрямая. Он что, уступать должен? — Младший господин подумает об этом на выходных? — Подумаю. До свидания. Он долго думает. Не про Мэн Цзыи, а про то, писать Сяо Чжаню насчет встречи или нет. Решил, что нет. Раз Сяо Чжань всего на день и не написал — это ещё не возвращение. Не считается. Он месяц ждал, ещё подождёт, если надо. Может, возьмёт выходной и приедет сам. Увидеть Сяо Чжаня ему никто не запретит. Сяо Чжань, когда идёт домой, по сторонам вообще не смотрит. Ничего не стоило бы снова догнать. Он удерживается с большим трудом. Сяо Чжань подумает, что сталкерит, подумает… Нет, не стоит. Сяо Чжань сутулится, идет медленно. Ну вот что ему стоило написать, что приедет? Необязательно же трахаться, что он, не понимает? Он бы хоть чай сейчас ему сделал. Он ещё смотрит на горящие окна, наверное, вот-вот погаснут. Окна действительно гаснут, а он так замечтался и не ожидал, что чуть не пропускает, как Сяо Чжань выходит снова. Старший брат узнает — будет недоволен. Не так, как раньше, но дураком наверняка назовет. Как будто он сам не знает. Только дурак так может. Мало ли куда Сяо Чжань и зачем, поужинать, например. Может, получится сделать вид, что он здесь случайно, и подойти? Сяо Чжань по сторонам вообще не смотрит. Только зависает иногда по дороге так, что приходится прятаться. Не то детские игры, не то шпионский детектив какой-то. В любом случае — пиздец. Район незнакомый, он любит болтаться по городу, но здесь никогда не бывал. А Сяо Чжань иногда останавливается и оглядывается, как будто вспоминает. Снова зависает перед дверью кафе. Кафе совсем обычное. Он не гордый, бывал и в таких, но Сяо Чжань что, лучше места поужинать не нашел? Или не поужинать. Он готов спорить на что угодно, включая мотоцикл, что это не деловая встреча. Он где-то видел того, кто сидит с Сяо Чжанем за столиком, вспомнить бы ещё! Тайно сфоткать и поискать по картинке?! Он прячется под кепкой за дальним столиком, косит на них, другим — в экран. Жаль, слишком далеко, слов не слышно. Дебил он, если уж собрался следить, мог бы… Не мог бы. И так стыдно, и если Сяо Чжань увидит — какими глазами на него смотреть. Только он даже на расстоянии видит, какими глазами смотрят на самого Сяо Чжаня. Он уже нашел, вспомнил. Точно видел — в том самом шоу, с которого начал Сяо Чжань. «Мне нельзя». «Встречаться тоже нельзя». «Тайно — можно, пока фанаты не узнают». «Если я начну с кем-то встречаться, ты об этом узнаешь первым». Он жжет глазами профиль, сжимает кулаки, когда чужая рука замирает возле руки Сяо Чжаня. Полжизни за то, чтобы слышать, только кому нужна его жизнь, хоть половина, хоть вся. Если верить профайлам — старше. Ладно, красивый, чем-то похож на самого Сяо Чжаня. Последние два года почти все время проводит в Корее. Это радует, но недостаточно. Ни в чем не лучше, кроме славы. Точно. И еще он видит, как смотрит Сяо Чжань. Глаз не отводит, на него самого никогда так не смотрел. Только лицо такое, как будто болит что-то. Может быть, он ревнивый дебил, даже наверняка, он ушел оттуда, чтобы не видеть, хватит, он шлем успел надеть и завестись, когда их тоже вынесло наружу. И друзья так не прощаются. Друзьям руки не целуют ни в Корее, ни в Гонконге, ни в Китае. «Ты об этом узнаешь первым». Это пиздец. Пусть работа, пусть презентации и остальная показуха, он понял, не дурак. Только пусть ему Сяо Чжань не врёт, потому что если… Потому что Сяо Чжань должен быть таким, какой есть, а если он не такой, если не верить тому, что он сказал, то кому вообще? И зачем? Он очень хочет верить. Он все ещё молчит, не звонит, не пишет и не пытается выяснить. Даже старшему брату нельзя пожаловаться, старшему брату не понравится. Правильно не понравится. Сам дебил, только если б от этого было легче. Дождь стекает по плечам, по шлему. На светофоре он проверяет телефон просто по привычке, въевшейся за месяц. Сяо Чжань часто отвечает в это время, он привык отмечать — значит, закончился съемочный день. Что-то не складывается. Если Сяо Чжань сейчас… занят, зачем спрашивать, как дела? Сяо Чжань дома. Наверное, по крайней мере, так говорит. На фоне тихо, никакой музыки или разговоров. Сяо Чжань — не тот человек, который будет трепаться с кем-то, если не один. Он слишком далеко, чтобы быстро доехать и посмотреть, горят ли окна. Он и не поедет. Больше — никогда, даже если будет шанс проверить. Он врет про простуду, заходит в первое же кафе, берет чай, справляется с голосом. Слушает. Сяо Чжань говорит негромко, голос усталый, но теплый. И пару раз он смеётся. По-настоящему. Он очень хочет знать, что это было сегодня вечером, но что бы ни было — Сяо Чжань говорит с ним, а не с кем-то ещё. И позвонил сам, — когда это доходит, он расплывается в улыбке. Он не будет больше проверять. Он хочет верить.