Так не бывает

Сяо Чжань почему-то волнуется так, как будто это ему сейчас выходить на сцену. Он уже сидит на своем месте, до начала несколько минут, когда вибрация сообщения напоминает, что надо выключить телефон. «Смотри на меня». «Во все глаза», — отвечает он. Он видел трансляцию, и, кстати, так и не успел спросить. Слышал его по телефону после, а теперь волнуется, как давно не волновался. Речь Чжу Цзаньцзиня перед началом он в прошлый раз пропустил, едва-едва успел включить видео к поднятию занавеса. Интересно, «старший брат» здесь, или был только на премьере? Теперь видно и слышно все, да еще и большие экраны часто выхватывают крупным планом фигуры и даже лица — яркий грим, парики, очень условно историческая одежда. Сяо Чжань насмотрелся на разные халаты на съемках и усмехается про себя. Потом он забывает об условностях, подчиняясь магии представления. Ван Вэньцзюй — Ван Ибо — приковывает к себе взгляд сразу же. Он в красном, красные полосы на щеках, но не узнать нельзя. Он не догадался тогда, раньше, только потому что не ожидал. Сам как факел, он такой, каким Сяо Чжань его никогда не видел. Когда Сяо Чжань смотрел трансляцию — еще раз понял, что совсем его не знает. Даже после рекламы не ожидал такого. Не слышал его раньше. Теперь, вживую, слушает во все уши: нет, это его голос, его смешок в конце фразы, не дубляж. Сяо Чжань знает его больше полугода, несколько месяцев с ним встречается, переписывается каждый день и думал, что видит его насквозь. Все еще совсем его не знает. Но теперь хочет знать все — наверстать время, исправить то, что недооценивал, не спрашивал, не придавал значения… Ван Ибо его не видит, но Сяо Чжань все равно смотрит во все глаза. Аплодирует со всеми, не жалея ладоней. — Спасибо, — говорит Ван Ибо в микрофон в финале, когда выходит кланяться. — Спасибо вам! Он смеется и машет рукой, дышит тяжело. Зал долго не отпускает артистов, скандирует имена, «Ван-И-Бо!» слышнее всего. Подойти сейчас нечего и думать. Они договорились, Сяо Чжаню незачем мелькать у гримерки, встретятся дома. Сяо Чжань давным-давно угадал, что Ван Ибо на сцене будет отлично смотреться, только не знал, что из зала тот покажется ему другим, незнакомым. Что он захочет все-таки подойти и увидеть того, кого знает. Доехать общественным транспортом — как раз получится нужный перерыв. Пока он тащится — остановки кажутся очень длинными — телефон оживает. «Жду. Очень». «Еду». На щеке следы грима, под глазами круги, лицо бледное, уставшее, взрослое. Ван Ибо улыбается, объятия — знакомо цепкие. — А я даже без цветов, — Сяо Чжань смеется и жалеет, что не подумал раньше, мог бы ведь, хотя на полу и так ворох россыпью, обертки всех цветов радуги. — Да пиздец какой-то, в прошлый раз и то меньше было, — Ван Ибо фыркает. — Лучше поцелуй. Вот это Ван Ибо, которого он знает, прямой и нетерпеливый. И Сяо Чжань целует долго, он этого ждал еще с ночного телефонного разговора. Нет, дольше, намного дольше, и губы у Ван Ибо все такие же мягкие, горячие, отзывчивые. Руки, по которым он проводит от рукава футболки до локтя, покрыты зябкими мурашками — он сжимает предплечья, греет своими ладонями. Ван Ибо снимает футболку, просто снимает, но Сяо Чжань не может сегодня на него спокойно смотреть — притягивает, целует шею, гладит влажные волосы и неохотно отпускает: ванна ждет, вода чуть не полилась через край, пока они целовались в коридоре. — Откроешь шампанское? — Ван Ибо мотает головой. — Там. Хочу с тобой теперь. Сяо Чжань улыбается и уходит, на кухне достает из холодильника бутылку. Ван Ибо говорил про шампанское в тот раз, а если Ван Ибо намерен что-то воплотить в жизнь — сделает, можно не сомневаться. Щелкает пробка, Сяо Чжань стоит, глядя, как выходит дымок из горлышка. В последние дни перед премьерой Ван Ибо почти не писал. Сяо Чжань скучал по его сообщениям, по нему самому. Он все еще под впечатлением, вживую это намного сильнее, чем трансляция… Не надо сегодня думать, он хочет смотреть на Ван Ибо, такого красивого даже вымотанным. Такого открытого для него. Хочет сказать ему наконец все, что думал во время представления, хочет быть вместе, и чтобы вместе было хорошо. Сяо Чжань заглядывает в ванную — Ван Ибо лежит с закрытыми глазами, запрокинув голову назад, руки в стороны, тонет в пене, только плечи выставлены. Лицо больше не серое от усталости, порозовело от горячей воды. Он подходит беззвучно, но Ван Ибо открывает глаза. — А бокалы у тебя где? — Сяо Чжань чуть не забыл, с чем зашел. — Да ну, — Ван Ибо приподнимается, пена оседает на груди. — Давай так. Сяо Чжань смеется и отдает ему бутылку, смотрит, как двигается кадык. Никакой снимок это не передаст. Никакой рисовки и наигранности, Ван Ибо так делает просто потому, что может. Все может. Потом он пьет сам. Улыбается: — За тебя. — Мне очень понравилось, — сидеть не на чем, Сяо Чжань становится на колено рядом с ванной, проводит по щеке. — Давно ничего подобного не видел. — Иди ко мне? — Ван Ибо смотрит из-под мокрой челки, тянет к себе глазами, тянет его руку к себе. — Уместимся — Подожди, я еще не договорил, — он снимает ладонью пену, проводит вместе с ней по плечу Ван Ибо, гладит так, не прикасаясь вплотную. — Здесь скажешь. Он улыбается, встает и снимает одежду, чувствуя взгляд. Погружается — вытягивается сверху, над ним, глаза в глаза, и так совсем не до слов, губы все еще с винным привкусом. — Мне еще второй акт понравился. Когда ты на гуцине играешь. — Не я же играю-то. — Все равно красиво, — похвалить подробно, как хотел, сейчас не получается, только обрывочные фразы, но Ван Ибо, кажется, и так хватает. Такого у них еще не было, в море как-то целовались во время ночного купания, но не больше, а сейчас вода — теплая, неощутимая, но все-таки преграда. — Костюм хорошо. Ты выбирал? — Нет, — Ван Ибо смеется. — Это же цзацзюй. Сяо Чжань улыбается, кто бы мог подумать, что Ван Ибо начнет разбираться в театральной истории. Он сам помнит основные вехи, но то, что кратко объяснял Чжу Цзаньцзинь перед представлением, услышал впервые. Ван Ибо обнимает, тянется вверх, тянет к себе. Сяо Чжань опускается ниже, в воду, тонет в глазах. — Дай шампанского? Ван Ибо садится, пьет, шампанское проливается мимо, — Сяо Чжань отводит его руку вместе с бутылкой в сторону и наклоняется собрать вино губами. Подбородок, шея, ключицы, быстрый стук сердца чувствуется еще до того, как он спускается к ребрам. Дальше мешает вода, наклоняться неудобно. — Встанешь? — он мягко подталкивает, приподнимает, и Ван Ибо встает. — Только держись, — он улыбается ему снизу вверх. — За что держаться-то? — Ван Ибо облизывает губы, отпивает еще, нарочно ведь проливает, Сяо Чжань головой ручается. — Зубами за воздух? — За стенку хотя бы, — на всякий случай он сам его придерживает. Кожа пахнет водой, вином, гладкая, чистая. Сяо Чжань увлекается и сжимает бедра крепко, чувствует, как Ван Ибо вздрагивает все чаще. — А ты… — сдавленно слышится сверху. — Только не упади, — Сяо Чжаню тоже хочется, но сильнее всего сейчас хочется именно так. Ван Ибо сползает по стенке, садится рядом, губы приоткрыты, ресницы опущены. — Я все, — открывает совершенно осоловелые глаза. — Дашь пить? — Тогда в кровать, — Сяо Чжань выбирается из ванной, на всякий случай помогает вылезти, а у Ван Ибо хватает сил усмехнуться: — Ты еще колыбельную обещал. И фыркает, когда Сяо Чжань приносит воду: — А напоишь, как тогда? Сяо Чжаню смешно и совсем не хочется спорить. Он поит и бережно опускает голову на подушку. — Спи? — Не уходи. — Не уйду, конечно, — он ложится рядом и обнимает так, как его самого обычно обнимает Ван Ибо, обеими руками, тесно, крепко. Ван Ибо засыпает тут же, Сяо Чжань на его месте давно отрубился бы. Ему не спится — слишком много впечатлений. Ему хорошо сейчас, не просто хорошо — он счастлив, как не был… давно не был, и только один вопрос все еще не дает спокойно уснуть: а был бы он так счастлив, если бы не вечер в концертном зале, если бы не зал, выкрикивающий имя того, чей сон он караулит? Сяо Чжань закрывает глаза, чтобы сосредоточиться, чтобы как можно честнее ответить самому себе, и отвечает: да. Дело не в том, что он слышал, не в криках и аплодисментах, а в том, что он видел, в том, что теперь знает, каким Ван Ибо может быть. Рад за него, как за себя самого, и счастлив делить на двоих все это — и радость, и что-то, больше всего похожее на нежность. … Может быть, больше всего похожее на любовь. *** Как будто настоящая премьера была вчера — когда он просыпается, кажется, что так и есть. Так он представлял заранее, чтобы Сяо Чжань был в зале, чтобы потом приехал, чтобы все было, и чтобы проснуться вот так, на одной подушке — вторая улетела на пол. Он всегда знал, что у него получится. Все получится. Непонятно, кто кого обнимает, руки и ноги перепутались. Сяо Чжань ни о чем лишнем вчера не думал — он видел. Даже на острове так не смотрел, не улыбался. «Люблю». Он не разжимает губы, чтобы случайно не сказать. Так хочется хоть что-то сделать, срочно, вскочить, или целоваться, или смеяться — так хочется, но Сяо Чжань обнимает и держит, и он не шевелится, чтобы не разбудить, только вздрагивает от нетерпения. — Проснулся? — Сяо Чжань целует в щеку. — А ты давно не спишь? — Нет, только что. Сяо Чжань заспанный, щурится, щека помятая, он такой же, наверное. Сяо Чжань охуенно красивый. Улыбается губами, глазами, сейчас — только ему, они и так ближе некуда. Он прогибается под рукой на спине, прижимается еще теснее, зарывается лицом в шею, «люблю» рвется с языка, чтобы не сказать, он целует, прихватывает — шею, подбородок, снова шею. — Осторожнее, — Сяо Чжань говорит тихо, над самым ухом. — Не хочу, — он помнит, что нельзя, он не так сильно. Сяо Чжань смеется и в ответ кусает край уха — всего ничего, а как будто… Как будто не было вечера и ночи, они только что увиделись после разлуки, и хочется всего сразу. Он вчера отрубился почти сразу после ванны, почти ничего не рассказал, почти ничего не дал Сяо Чжаню сказать. Зато сейчас спать не собирается. — Ты говоришь, второй акт, это пиздец какой-то был, наверное, легче играть на этом гуцине научиться, чем так сидеть, а потом ноги расплести и встать. — Поэтому ты там почти сразу на колени падаешь? — смеется Сяо Чжань. — А что, хорошо же получилось, — ему чуть-чуть хочется, чтобы Сяо Чжань ревновал, если бы ревновал, значит… Или не надо, он не хочет, чтобы из-за него Сяо Чжаню было плохо даже по мелочи. — Очень хорошо, — Сяо Чжань смеется. — Ты бы видел, как режиссер бегал и кричал «не верю», Чжу Цзаньцзинь ржал почему-то. — Чжу Цзаньцзинь? — Ладно, не ржал, смеялся, а какой он перед премьерой стоял, ты бы видел, глаза по ложке, бледный, — столько всего за полгода репетиций накопилось, что хочется теперь рассказать. — Почему все, чем грим смывают, пахнет так, что чихать хочется? Говорит и весь выгибается под рукой, под лаской, трется. Хочет быть как можно ближе, вместе, в одно. — Нихрена со сцены не видно, оказывается, а вчера я еще запнулся, когда шел цветы взять, видно было, нет? Хочу тебя, — он сдвигается выше. — Давай, а? Сяо Чжань закрывает рот губами, но если думает отвлечь, то зря. Опять беспокоится, что ли? — Хочу. — Тебе же завтра… — Послезавтра, нормально. Хочу тебя, с тобой. Какой Сяо Чжань на самом деле, он все еще не знает. В первый раз был осторожный, нет, он всегда осторожный, и руки у него ласковые, подумал бы, нежные, но нежность, которую от него столько требовали — это все еще странное. Или не странное. Может, и не смешное. Может, это то, с чем он смотрит, как Сяо Чжань спит. Сейчас Сяо Чжань тоже осторожный, но глаза черные-черные, дыхание — кипяток. — Люблю, — выдыхает он, запрокидывает голову, приподнимается, успевает заметить, как шевельнулись губы. — Что?.. Сяо Чжань наклоняется, целует, лижет, он хватается за его шею — как-то так получилось, что перекатились, теперь Сяо Чжань смотрит снизу вверх. Да хоть сегодня же на сцену было бы. Плевать. Можно снова отправляться в ванную вдвоем, оба мокрые как мыши, вторая подушка тоже улетела на пол, поэтому он лежит на руке Сяо Чжаня. Совсем не хочет шевелиться, но Сяо Чжань приподнимает голову. — Это твой телефон? — Какая разница, а… — он прислушивается и подскакивает. На телефоне три пропущенных, четвертый он не успел взять, и сообщение от брата: «Если через полчаса не ответишь, я выезжаю к тебе». Прошло двадцать пять минут, он набирает быстро, руки еще дрожат, лепит опечатки, кое-как исправляет: «Извини, не услышал, спал». «До сих пор?». «Устал вчера, нельзя, что ли?» «Можно, — брат ставит смайлик. — Приедешь? Или мне к тебе приехать?» «Я сам». Времени и правда даже не полдень, больше. Пока проснулись, пока… — Я съезжу ненадолго, ты вечером придешь? Тебе сегодня никуда не надо? Приходи, а? Или лучше нет, лучше подожди, я правда быстро, поспишь пока, что ли, подождешь, ладно? — Подожду, — Сяо Чжань смеется, прикрывает ему рот ладонью и снова целует. Может, написать брату, что задержится? Нет, чем быстрее поедет, тем быстрее вернется. — Там в холодильнике все что найдешь, — он на ходу вытирается полотенцем, прыгает на одной ноге, влезая в джинсы. — Там есть. Сяо Чжань улыбается, глядя на него, тоже одевается, хотя ему-то никуда не надо, валялся бы. — Ты если что, — он обнимает со спины, уже почти собравшись, — если вдруг что будет надо… Ключ у тебя есть же? — Есть, — Сяо Чжань ловит его руку и прикладывает к щеке, он замирает. Пять минут или даже десять, это не считается, ему же время не назначено, мало ли, пробки… — У меня еще завтра выходной, а у тебя? Потом послезавтра спектакль, потом надо у Чжу Цзаньцзиня спросить, потом интервью и фотосессия какая-то… — Какая? — Не помню, да какая разница, потом скажут… — молчать он сейчас не может, целует в шею, в затылок, льнет к спине, — Чжу Цзаньцзинь предупреждал, чтобы если не машиной, а на транспорте, чтобы лучше в маске, чушь какая, представляешь себе? — Все правильно, — Сяо Чжань невесело усмехается. — Ладно, — он тоже вздыхает и тянется поцеловать. — Я быстро. Брат приехал бы, можно не сомневаться. Он хмыкает себе под нос, вспоминая — года четыре назад, он еще не жил отдельно, но очень хотел, а брат сказал, только с восемнадцати. Дело не в том было, что ему что-то запрещали или мешали, а в принципе. Он хотел сам. Тогда он думал, что крутой, раз смог сбежать от наблюдения. Теперь понимает — это в наблюдении дебилы попались, раз расслабились. Ничего особенного не сделал. Даже не в баре застрял, не в клубе, что он, клубов не видел уже тогда. Болтался по городу, пил пиво на автозаправке — пиво хреновое, но прикольно было. Увидел байки рядом, прилип к байкерам и уехал с ними… куда уехал, до сих пор не знает. Вообще мало что помнит, кроме байков. Над ним поржали, странный, мол, но взяли покататься. Из-под байка брат его утром и вытащил. В прямом смысле, за шиворот. Ну ладно, не очень утром, посреди ночи, кто-то рядом завопил: — Архангел Гавриил, не забирай меня! Почему архангел, не Будда, не еще кто-то — хрен знает, может, потому, что в белом и в свете фонарика? — Сегодня я не за тобой, — брат встряхивает его, ставя на ноги, уводит и засовывает в машину. Он фыркает. Сейчас смешно, тогда страшно было. Домашний арест — ладно, но брат с ним не разговаривал. Вообще. Так что если брат обещает приехать — лучше самому. Тем более сейчас он ничего не сделал, наоборот, а что телефон не слышал — мало ли, спал. Интересно, что стало с теми из наблюдения, от кого он тогда сбежал? Он сам себе удивляется — никогда об этом не думал. Он знает в лицо тех, кто за ним «присматривает». Чтобы если рядом начнут регулярно появляться не те лица — понять. «Хотя ты вряд ли заметишь, но на всякий случай», — напутствовал брат. По именам охрану все равно не помнит. Какая разница. По именам он помнит водителей — их два, посменно, вдруг он куда-то соберется посреди ночи. Оба крепкие и неразговорчивые — и хорошо, он сам не любит в машине трепаться, смотрит в окно или в телефон, или музыку слушает. Один помладше, другой постарше, а больше он о них и не знает ничего — зачем ему. Неинтересно. Раньше было неинтересно. Хрен знает, что изменилось, то ли это полгода репетиций, когда приходилось кое-как разговаривать с теми, с кем играешь. То ли Сяо Чжань, то ли… Он смотрит вперед, сегодня за рулем тот, который постарше. Возит с самого начала, с тех пор, как стал жить отдельно и ездить не с водителями брата, куда только не возил и откуда только не забирал. Он фыркает — странные мысли сегодня лезут в голову, — улыбается сам себе и солнцу, лезущему в окно. — Клевая погода, правда? — Да, младший господин. Он так привык видеть Чжу Цзаньцзиня, что не удивляется. Тем более, что Чжу Цзаньцзинь у брата бывает часто. Брат улыбается. — Все хорошо? — Ага. — Что вчера делал? — Ничего. В ванне отмокал, спал. Даже позавтракать не успел, к тебе поехал! — все правда. Он сам не знает, почему не хочет говорить про Сяо Чжаня, ничего не было бы, даже если бы он его с собой сейчас привез. Просто не хочет и все, это только его. Или… или их с Сяо Чжанем? Даже если брат знает, что он не все сказал, — ничего не говорит. — Пойдем, пока ты и обед не пропустил. Когда людей за столом больше двух, обедают как положено, и сейчас его даже это не напрягает — скатерти-салфетки, спасибо хоть переодеться не послали. Хочется есть и совсем не хочется дуться. У всех сегодня хорошее настроение, Чжу Цзаньцзинь то и дело его хвалит — он кивает, он знает, что круто получилось, было бы плохо, Сяо Чжань не хвалил бы. Наверное, надо сказать Чжу Цзаньцзиню спасибо. За предложение, за все это время. Не сейчас — сейчас как-то стыдно, хрен знает, почему. Потом. Сразу после обеда уходить нельзя, он забирается с ногами в кресло. Молчит, пока брат и Чжу Цзаньцзинь разговаривают, думает про Сяо Чжаня, с запозданием замечая, что губы растягиваются в улыбке. Вчера было очень хорошо. И с утра. Он даже почувствовать может, если глаза закрыть и вспомнить… — Снова спишь? — брат смеется. — Не-а. — Иди сюда и послушай. Он подсаживается к столу, собирается с мыслями, тянет сок и слушает. Правда слушает, хотя это трудно — думать сейчас хочется не о концертах. Тем более не о фотосессиях, интервью и шоу, но он все равно слушает и старается запомнить. Даже о гастролях не так интересно, что он, в Пекине не был? Да и за границей бывал, и времени свободного у него было сколько угодно. — Запомнил? — спрашивает брат. — Расписание будет в почте, — улыбается Чжу Цзаньцзинь. — Спасибо. — Фанаты еще не мешают? — посмеивается брат. — А должны? — Младший господин, наверное, не заходил в группу мюзикла и не видел, сколько там уже подписчиков. И комментариев под роликами? — Чжу Цзаньцзинь прикрывает улыбку ладонью. — Не видел. После премьеры он и из дома-то выходил только в гараж и на репетицию перед новым спектаклем — осознавал. Вчера совсем было не до того. — Все только начинается, — Чжу Цзаньцзинь опускает руку. — Младший господин еще не привык. — Ничего. Главное — репортерам что-нибудь не брякни, — смеется брат. — Я что, д… дурак? — он фыркает, но не дуется. Он бы сидел здесь до вечера, если бы Сяо Чжань его не ждал. В чате сообщения висят непрочитанные, может, правда спит. Время к вечеру, а на ужин оставаться совсем не в его планах. — Старший брат, я поеду? — Хорошо, — брат встает, кивает, — Цзаньцзинь, я сейчас вернусь. — Ты молодец. Он даже не отвечает, брату можно не отвечать, он так все понимает. Брат треплет волосы, и когда он уже оборачивается к двери, добавляет: — Передавай господину Сяо привет. — Старший брат! — он вспыхивает, оборачиваясь, чувствует, как загорается лицо, пиздец просто. Не потому, конечно, что дома его ждет Сяо Чжань, было бы чего стыдиться, а потому, что брат все знал, а делал вид, что не знает, что он… недоговаривает. — Иди, — брат смеется.