Так не бывает

Иногда Чжу Цзаньцзинь особенно не любит Гонконг. Начало лета не должно быть чрезмерно жарким, но к обеду город уже дрожит в мареве зноя. Жарко. Беспокойно. Не сезон, не до искусства, но закрытые ложи нарасхват. Все желают поговорить, обсудить, заключить союз, перекупить… Чжу Цзаньцзинь едва успевает слушать записи переговоров, хоть заводи отдельного секретаря на расшифровку, что, конечно, немыслимо. Он завидует внешнему спокойствию Лю Хайкуаня — он так не может. Гастроли отложены до осени — для него это плюс. Минус — присутствие Ван Ибо в городе, но сейчас не те времена, когда тот пытался сломать шею на каждом шагу. Так что пусть Гуаньинь если не благословит Сяо Чжаня большой семьей — которая ему, судя по всему, без надобности — то хотя бы будет к нему милосердна. Чжу Цзаньцзиню не страшно, потому что страх — от неизвестности, а он знает и видит. Чувствует себя рыбой, бьющейся в сети вместе с другими, пытающимися сожрать друг друга, пока их тянут в лодку. Но жизнь идет, поедет он сам с театром или нет, а гастроли должны быть, готовиться к ним надо, и это единственное время, когда Чжу Цзаньцзиню удается отвлечься и вздохнуть свободно. А единственный звонок, который может его обрадовать посреди обсуждений парижской адаптации мюзикла, — от Лю Хайкуаня. — Цзаньцзинь, ты очень занят? — Все в порядке, — для главы Лю любой мгновенно будет свободен. Особенно он. — Ты мне нужен. Лю Хайкуань не вкладывает в слова дополнительный смысл, но сердце екает. — Сегодня? — Сегодня и завтра. Или завтра и послезавтра. — Что-то?.. — Ничего, — наверное, Лю Хайкуань улыбается. — Совсем ничего. Слишком жарко. Не хочешь съездить искупаться? — Сейчас? — он готов подпрыгнуть, но все-таки удивлен. — Я имел ввиду, в такое время… Извини, я не должен был… — У нас давно такое время, — Лю Хайкуань усмехается. — А завтра может быть поздно. Ты поедешь? — Да. Чжу Цзаньцзинь был на острове не раз. Попасть туда и проще, и сложнее, чем в поместье. Необязательно быть родственником — достаточно другом, даже Фаньсин приглашал на каникулах пару школьных приятелей. Но никто здесь не появится без ведома и разрешения главы Лю, будь он хоть трижды родственник. В самолете они вдвоем, и никто, кроме слуг, не выходит навстречу на пляже и в доме. Он унимает прыгнувшее сердце: ничего странного, Лю Хайкуань его звал в гости в прошлом году, и тогда с ними тоже больше никого не было. Вечер, ночь и утро, когда он может смотреть, слушать, ловить улыбку, попросить сыграть — королевский подарок, все ему одному и не дожидаясь Рождества. Лю Хайкуань слегка рассеян всю дорогу, порой задумчиво прикасается к подбородку, а порой смотрит прямо на него, но на вопросительный взгляд отвечает улыбкой: ничего. Чжу Цзаньцзинь гадает и все-таки не может остановиться на одном предположении. Если бы что-то случилось или должно было случиться, Лю Хайкуань не уехал бы. Если бы дело касалось семьи Чжу — сказал бы сразу. Если касается его, если Лю Хайкуань о чем-то узнал… Тогда не позвал бы на остров и не улыбался бы так тепло. Чжу Цзаньцзинь привык к теплому, очень теплому приему наедине и сдержанному — при чужих. Если на то пошло, Лю Хайкуань приветливее улыбается на презентациях тому же Сяо Чжаню, чем ему. Причины пояснять не надо. Глава большой семьи не имеет права выделять никого из глав малых, их дружба не касается дел. Чжу Цзаньцзинь догадывается, что многие ему и так завидуют, но он не пытался кого-то оттеснить, отстранить, они просто оказались почти ровесниками среди старших. И кто бы не принял руку, когда ее протягивает глава Лю — нет, Лю Хайкуань? Сколько бы раз он ни оказывался здесь — всегда восхищается безмятежной красотой моря до самого горизонта, изогнутой береговой линией, воздухом, таким свежим после Гонконга. Лю Хайкуань на пляже оживляется. Время к вечеру, но еще не закат, самое время купаться и даже загорать, но он вместо этого зовет пройтись. Чжу Цзаньцзинь согласен идти так хоть до заката, хоть до утра, иногда они идут рядом, переговариваясь, иногда, где полоска песка узкая, — Лю Хайкуань впереди, шагает босиком. Он смотрит в спину, украдкой любуется тем, как ветер треплет волосы, посадкой штанов — Лю Хайкуань давным-давно так не одевался на его памяти, светлая футболка и джинсы, почти как Ван Ибо. Только у Ван Ибо джинсы или шорты были бы еще и драные. Он старается идти след в след для развлечения, точно попадать в отпечатки босых ног. Так увлекается, что врезается в спину. — Осторожно, — Лю Хайкуань смеется и ловит его за предплечье. Чжу Цзаньцзинь не может даже душу продать за один-единственный снимок, его душа, сердце и мысли отданы давным-давно. — Будем купаться? — Лю Хайкуань отпускает его руку… нет, пальцы быстро скользят по голой коже до локтя и только потом отпускают, Чжу Цзаньцзинь удивленно вскидывает глаза, но Лю Хайкуань уже смотрит вдаль, приставив ладонь козырьком. Чжу Цзаньцзинь не может решить, что сложнее, — смотреть или не смотреть, как Лю Хайкуань раздевается. Глупо смущенно отводить взгляд, как будто они ни разу не купались вместе, но как трудно не разглядывать! Это не мелкая, искаженная ракурсом запись, это живое и близкое, кожа почти без загара, ноги… Ноги Лю Хайкуаня он готов обожать отдельно и с трудом переводит взгляд выше… нет, лучше сразу еще выше, на драконью морду на спине, уставившуюся в ответ. Знак главы, который больше ни один человек не посмеет нанести на себя. Лю Хайкуань неожиданно оборачивается. Встречает взгляд. И смотрит в ответ, меряет взглядом. Без рассеянной беспечности, без недовольства — Чжу Цзаньцзиню кажется, что его разложили на солнце, вывернули, выкопали самые тайные мысли… Про «разложили» лучше не думать. — Цзаньцзинь, а ты? — Ты же знаешь, я плохо плаваю, — он пытается улыбнуться. Смешно, но плавать он и правда почти не умеет. — Я тебя вытащу. Ты мне доверяешь? Лю Хайкуань улыбается, сердце — в который раз — ухает куда-то в живот. Чжу Цзаньцзинь торопливо раздевается, краем глаза ловит, как Лю Хайкуань встряхивает головой, отбрасывая в очередной раз взлохмаченные ветром волосы с лица, как стоит… Чжу Цзаньцзинь умеет «читать» позы, жесты, движения. Сейчас это выглядит так, будто Лю Хайкуань знает, что он смотрит, и ничуть не возражает. Еще и насвистывает что-то. Он узнает музыку, хоть Лю Хайкуань и редко ее играет. — Сыграешь потом? — ветер заглушает шорох шагов по песку, Лю Хайкуань оборачивается резко, на голос. — Извини, я не хотел напугать, — Чжу Цзаньцзинь улыбается. Самую малость лукаво, проверить, померещилось ли ему. — Ты? — Лю Хайкуань смотрит в глаза, уголки губ приподнимаются. — Пойдем? Лю Хайкуань отлично плавает, может уплыть далеко и отдыхать на воде, он видел — но сейчас держится рядом, смеется и дразнит, предлагая заплыть подальше. Чжу Цзаньцзинь отшучивается и держится поближе к берегу, волны довольно высоки. Первым выходит из воды. И — ничего же нет такого в том, чтобы изогнуться, стряхивая с ноги песок, чтобы перевести плечами, раз вечерний ветер пустил мурашки? Он тоже знает, как это выглядит, в конце концов, зачем он столько лет занимался и продолжает заниматься в балетном классе? Взгляд в спину такой ощутимый, что он не решается обернуться. Чжу Цзаньцзинь неплохо знает Лю Хайкуаня, умеет отличать сдержанную приветливость для партнеров от родственной и дружеской, знает неподдельное тепло в голосе и взгляде для Ван Ибо или Фаньсина, но сегодня всей кожей ощущает нечто другое. Нечто, подтачивающее клятву, которую он дал себе самому, когда только осознал всю силу и безнадежность чувства: никогда, никогда не принимать дружеский интерес за иной, как бы ни хотелось. Вечер сгущается, он в который раз уже ловит внимательный взгляд — темный, без улыбки, хотя губы улыбаются. Страшно, сладко и заманчиво, как никогда, если это все-таки не то, если он ошибется… Лю Хайкуань может иной раз встать близко или прикоснуться к плечу, но после купания держится рядом все время, не считая краткого перерыва на музыку. «Summertime» слишком коротко, чтобы успеть прийти в себя и решить. Если да, то да, он согласен на все, но точно ли да?! — Цзаньцзинь, тебе нездоровится? — Перегрелся, наверное, совсем отвык быть на солнце, — он выжимает из себя улыбку. Если он не сошел с ума, то все-таки, кажется, да? — А я тебя мучаю музыкой, — обеспокоенный голос над головой, он не может сейчас смотреть прямо, только сквозь ресницы, потому что если посмотрит… Он и так чувствует себя как на рентгене. — Свет… режет, да? — Немного. И Лю Хайкуань щелкает выключателем За окном фонари, и в комнате все-таки недостаточно темно, чтобы запинаться о мебель. Достаточно, чтобы видеть только силуэт и едва угадывать черты лица. Лю Хайкуань трогает его лоб, кладет руку на голову. — Не больно так? — тихо, слегка сдавленно. — Нет, — он отвечает совсем шепотом. — Хорошо. Вторая ладонь ложится на затылок, пальцы зарываются в волосы. Чжу Цзаньцзинь боится вдохнуть, он видел, как Лю Хайкуань трет виски или разминает затылок, когда устает, но ни к кому никогда… Это не может быть правдой, но это не сон, он чувствует круговые движения пальцев и вздрагивает — от затылка целый табун мурашек по шее, по спине. — Не больно? — Хорошо… — он готов растечься, упасть, это очень сложно истолковать как-то иначе, и если он сам не приподнимается поцеловать, то только потому, что вот такие прикосновения, уже на грани роста волос, по шее, лишают всяких сил, еще чуть-чуть, и ничего больше не надо будет. — У тебя… мягкие руки. — Цзаньцзинь… — Да? — они стоят почти вплотную, почти прижавшись друг к другу, такое крохотное почти, что можно ощутить чужое тепло. — Ты днем спросил, как я могу в такое время… — Я не должен был, — сухое горло перехватывает, голос срывается. — Ты лучше меня знаешь. — Я ведь не только глава Лю. Я человек. Обычный человек, не небожитель, — Лю Хайкуань глотает не то воздух, не то слюну, и он затаивает дыхание, совсем замирает, пальцы откровенно гладят уже не волосы, а шею. — Я не могу все предвидеть. Могу только жить. Здесь. Сейчас. И… знаешь, что не могу еще? — Что? Горячие ладони съезжают на плечи, а на нем теперь не пиджак — тонкая рубашка. — Читать мысли. Я могу догадываться, но если мне не скажут, я так и не буду знать точно. Чжу Цзаньцзинь поднимает руки к плечам — к своим. Кладет ладони поверх, прижимая плотнее, сердце бьется так, что как еще не выпрыгнуло. — Я как раз хотел тебе сказать… Здесь и сейчас, надолго или только на сегодня, он согласен на все, а может, надо не говорить, а встать на цыпочки и поцеловать. Он даже приподнимается, но не успевает узнать, каковы чужие губы на вкус, — вздрагивает от резкого стука в дверь. — Глава Лю… — Я занят, — голос наливается таким металлом, что Чжу Цзаньцзинь на месте стучащего убрался бы от двери как можно дальше. Можно сразу в Гонконг. — Глава Лю, из Гонконга, господин Фэн…… Говорит, очень важно, очень, только главе… Лю Хайкуань втягивает воздух сквозь зубы. Отпускает его плечи, идет к двери, по дороге включает свет, и Чжу Цзаньцзинь ослепленно моргает. Плетется следом, стоит рядом, пока Лю Хайкуань говорит по телефону, точнее, слушает. Видит, как расширяются глаза, как меняется лицо — точнее, это называется «лица нет».  — Что там случилось?! Лю Хайкуань прикрывает глаза на миг, побелевшие пальцы сжаты на телефоне, удивительно, что корпус не трещит. — Я — в Гонконг. Младший брат… его пытались похитить.