Так не бывает

Он свой день рождения любит. В детстве любил, потому что подарки, а еще потому, что в этот день можно совсем все. Даже если что-то натворил, в день рождения брат простит. А еще потому, что у них со старшим братом дни рождения совсем рядом. Раньше не отмечали, только юбилеи, потом он вычитал в какой-то сказке и сказал, что хочет, чтобы общий и каждый год, потому что почему у него есть праздник, а у брата нет?! Поэтому официальный — когда юбилей, вот брату было двадцать пять. А просто праздник для своих — каждый год. Он никого раньше не звал, ему и так было хорошо. Старший брат приглашал, конечно. Друзей. Ван Ичжоу вот всегда звал и его младшего. Их в детстве пытались подружить — не получилось, А-Ли вредный был и всего боялся. Сейчас, может, уже не боится, но все равно незачем. Поздоровались, и ладно. Еще некоторых. Чжу Цзаньцзиня брат раньше иногда звал, иногда нет, потом стал постоянно приглашать. Он не против, конечно, с мюзиклом сам к нему привык и даже не ржет про себя, когда Чжу Цзаньцзинь ресницами хлопает, он не девочка, чтобы этим ресницам завидовать. Только сейчас все не так. Брат дома почти не бывает, а когда бывает — уставший и мрачный. И за инструмент уже сколько не садится. Он помочь не может и старается только ничего не натворить. И с Чжу Цзаньцзинем — он так и не понял, что случилось, он только финал разговора успел услышать и до сих пор с трудом верит, что старший брат так разговаривал именно с ним. — Старший брат? — он негромко стучит в дверь кабинета и просовывает голову. — Что тебе? — брат вздыхает, отрываясь от монитора. — Я только спросить. Может, не надо сейчас? — Что? — Праздник. Может, потом? Ты же занят, и вообще… — Зайди нормально и дверь закрой. Он закрывает и подходит к столу — брат встает и треплет его по волосам, и даже улыбается. Хорошо, а то смотреть же страшно. — Не надо отменять. Все должно быть как всегда. Понимаешь? — Понимаю. — Молодец. Тебе же есть кого позвать? Ему теперь есть кого позвать. Только одного человека. Никого больше не надо. Ему всегда весело в этот день, сегодня тоже, он кивает на очередное поздравление и проходит по залу обратно — Сяо Чжань какой-то нервный, и он держится поближе. А рядом с Сяо Чжанем уже стоят Ван Ичжоу и его младший брат, Ван Ичжоу усмехается, Ван-младший болтает: — Господин Сяо, какая удача вас увидеть, я смотрел «Академию» и «О, мой император» и жду премьеры, можно вас попросить подписать диск? — Господин Сяо не на презентации, — он встает рядом с Сяо Чжанем, близко, плечом в плечо, меряет взглядом исподлобья, чтоб сбавил тон и восхищение. — Подпишу, конечно, Спасибо, — Сяо Чжань улыбается и незаметно толкает его локтем. — Ты каждый раз так будешь реагировать, когда ко мне кто-то подходит? — тихо спрашивает Сяо Чжань, когда братья Ван отходят, младший бережно держит подписанный диск. — Это же смешно. — Мне не смешно, — он понимает, что ведет себя как дебил, хмурится. Сяо Чжань крутит в руках бокал. — Я так больше не буду. Постараюсь. Ну извини, я… Сяо Чжань оборачивается к нему и улыбается. Так улыбается, что он чуть не забывает про всех остальных — только это «чуть» и спасает, при всех целоваться брат вряд ли оценит даже в праздник. Сяо Чжань — тем более вряд ли. — Я не из-за тебя. Думаю — что я делаю в такой компании? — Допей. — Что? — Бокал допей и поставь, потом скажу. Сяо Чжань смеется, пьет и ставит бокал. — И что ты такое хочешь сказать? — Сначала ты скажи. Насчет того, что в моей компании делаешь, не думаешь? — Нет, — Сяо Чжань улыбается, он теперь не путает его улыбки, как для всех и как для него, сейчас точно только для него. Не такая широкая, не в этом дело. — Тогда пойдем. — Куда? — Я так хочу. Пойдем, увидишь, — он и за руку уведет, не постесняется, если только Сяо Чжань пойдет. Сяо Чжань улыбается и идет. Тут темнее и тише, хотя музыку из-за стены тоже слышно, динамики-то в коридоре. Сюда никто не пойдет, сюда гостям просто незачем. Поэтому он спокойно ведет Сяо Чжаня на середину комнаты и обнимает за пояс. — Музыку слышишь? — Слышу. — Расслабься. Здесь никто не увидит. Он выжидает начала такта — Сяо Чжань кладет руки ему на плечи — и делает шаг. Он в клубе никогда так не танцевал. Так просто, совсем безо всякого, никогда не понимал, зачем вообще выходить танцевать так скучно, топтаться по кругу. Это совсем не так, как кажется со стороны. Ни разу не скучно, с Сяо Чжанем скучно не может быть. В клубе такое не играет. Что-то западное, древнее как черепаха, из прошлого века, банальное, но как раз как надо. Сяо Чжань гладит его плечи, дышит в него, они так тесно стоят, что непонятно, как друг другу на ноги не наступают. Как-то не наступают. Наверное, потому, что шаги очень мелкие. Он тоже гладит спину, Сяо Чжань ведется, но он же чувствует, что все равно не расслабился. — Тебе там не нравится, да? Сяо Чжань хмыкает над ухом. — Непривычно. — Неправда. — Правда. — Ты не только поэтому. Я же тебя знаю. Сяо Чжань вздыхает: — Я тебя люблю. — Я тебя тоже, — как бы ни было хорошо это слышать, до сих пор сердце екает каждый раз, он себя сбить не даст. Он догадывается, в чем дело. — Расслабься. Все равно все знают. — Вот ты настырный, — Сяо Чжань посмеивается и целует в волосы. — В том и дело, что все знают… Он хмурится и обнимает еще крепче, пропускает шаг и догоняет на следующем такте — Сяо Чжань тоже останавливается и выравнивается следом. Он не хочет думать обо всем этом, они с Сяо Чжанем отдельно, сами по себе, он всегда знал, что большинство правил можно обойти, что не запрещено, то разрешено и никого не касается. Но иногда все-таки касается, а Сяо Чжань гордый. — Ты… Я… Блядь, как сказать-то, я не знаю, — старший брат смог бы, он не умеет. Сяо Чжань смеется. — Это же не потому, то есть… Ну если б мы просто трахались, все не так было бы. И старший брат к тебе не так бы. Сейчас уже не из-за меня. Правда, — он не знает, как объяснить, как отделить «просто трахаться» от того, что есть сейчас у них, между ними и в целом, но это правда. Он всегда знал, что Сяо Чжань лучше всех и один такой. Старший брат тоже понял, а то не разрешил бы. Песня давно закончилась, началась другая, что-то такое же древнее и не по-английски, итальянское, что ли? — Я тебя люблю. Все будет хорошо. — Мне с тобой очень хорошо. Всегда было, с самого начала. Ну почти, — Сяо Чжань тихо смеется, целует в макушку, наконец-то расслабляется. — Посмотри на меня. Он поднимает голову, и Сяо Чжань его целует. *** Такие губы, как у Ван Ибо, хочется целовать бесконечно: мягкие, пухлые, теплые, отзывчивые. И даже если станут узкими и жесткими, когда Ван Ибо еще повзрослеет, Сяо Чжань все равно будет хотеть его целовать. И не только хотеть, целовать тоже — долго, как сейчас. Они обнимаются, как подростки, Сяо Чжань столько лет так не целовался под музыку, что вспомнить страшно. Он не пугается, потому что не вспоминает. Неловкие, короткие слова Ван Ибо успокаивают не хуже, чем складные объяснения господина Лю — Лю-гэ. Действительно, так ли уж важно все, о чем он думал там, за стеной? Он вряд ли когда-нибудь привыкнет считать этот дом — домом, Лю Хайкуаня, при всем уважении и восхищении, — братом, собравшихся сегодня гостей — своим кругом. Но они с Ван Ибо — есть, и они есть друг у друга. Он любит, и его любят, и он твердо намерен продолжать быть счастливым. Он целует медленно, забывая обо всем, выглаживает губы языком, прихватывает верхнюю и нижнюю по очереди, языки сталкиваются, Ван Ибо дразнит — зажимает кончик зубами, а потом впускает. Сяо Чжань улыбается и дает ему вести — и в танце, и в поцелуе. Верит в его «все будет хорошо» и расслабляется, почти не замечая, как меняются песни. *** Чжу Цзаньцзинь замирает над списком дел на день. Не список, а пародия, дел у него почти нет после того, как всю систему семьи Чжу перетрясли сверху донизу. Тем, что осталось, занимается сейчас другой человек. По большому счету Лю Хайкуань оставил ему только театр. Когда-то Чжу Цзаньцзинь об этом мечтал, но иногда мечты сбываются самым неподходящим образом. Сегодняшний день должен быть раскрашен радостным красным. День рождения главы Лю и его брата, отмечающийся всегда вместе, — разница между датами всего ничего. Праздник для самых близких, не юбилейный, только для друзей. Чжу Цзаньцзинь бывал на нем год за годом, никто не сомневался в его праве присутствовать. Чжу Цзаньцзинь обводит дату в кружок и не закрашивает, кошки начинают драть душу вдвое сильнее. Как в тот вечер, когда он вернулся от главы Лю. В тот вечер дома как будто ничего не изменилось. Лю Хайкуань не терпит небрежности и неаккуратности — везде тихо, все на своих местах, глава откладывает объяснения до утра, и ему все еще подчиняются. Чжу Цзаньцзинь не мог отделаться от ощущения, что дом вывернут наизнанку, разгромлен и пуст. Не мог еще понять, что мир изменился. По сей день не может и не хочет поверить в «непоправимо». Он не видел больше Лю Хайкуаня. Инструкции глава Лю передает через доверенных людей. Чжу Цзаньцзиню оставили жизнь и даже, может быть, место главы, хотя при нынешнем положении это не слишком завидная роль. Глава Лю поверил в отсутствие злого умысла. Лю Хайкуань — не простил. При жизни отца Чжу Цзаньцзинь научился заглаживать настоящую и приписанную вину, изображать преданность, почтение, раскаяние. Лю Хайкуаню все это не нужно. Нужно, может быть, не показываться на глаза главе Лю, у Чжу Цзаньцзиня до сих пор пробегает мороз по спине, когда он вспоминает его в кабинете. Но глас разума уступает непреодолимой тяге увидеть — хотя бы со стороны, хоть на минуту, может быть, он даже должен приехать, Лю Хайкуань дал понять, что не намерен выносить случившееся на обсуждение всему Гонконгу… Увидеть и просить прощения, иначе он не сможет. Чем ближе, тем больше он волнуется. Мягкое шуршание колес по гравию, обычная короткая остановка перед воротами — чтобы узнали своих и открыли. Короткое бывает очень долгим, когда ждешь. И он ждет, ждет, пока не открывается боковая калитка, пока из нее не показывается охранник, кланяясь. — Этот подчиненный просит прощения у главы Чжу. Главе Лю доложено, мы ждем ответа. Он кивает и отодвигается назад, поднимает окно, запрокидывает голову назад, закрывает глаза. Кажется, ни гнев, ни молчание Лю Хайкуаня все эти дни не сделали так больно, как отнятое право доступа. По-настоящему больно, ноет и немеет в груди. А поместье? Предательство исключает из семьи, неважно, умышленное или невольное… Он бы приказал ехать обратно, но боится не совладать с голосом. Машина трогается с места сама, но скоро останавливается снова. И, открывая глаза, он видит перед собой стены дома. Все как всегда. Те же люди, Чжу Цзаньцзинь первым делом замечает Ван Ичжоу. Тот прощупывает его заинтересованным взглядом, но без неприязни. Значит, не знает, знал бы — не удержался бы. Почему-то не видно Ван Ибо — и тут все мысли вылетают из головы, Лю Хайкуань оборачивается и идет к нему. Спокойный, холодный и красивый, и все это невыносимо. — Здравствуй, Цзаньцзинь. — С днем рождения, — он улыбается, как может, голос почти не звенит. — Хорошо, что ты приехал. Почти слово в слово то, что говорится каждый год. Совершенно не то и ничего хорошего. Худший спектакль из тех, в которых участвовал Чжу Цзаньцзинь, маскировка для самых близких — Лю Хайкуань все-таки не намерен «топить» семью Чжу. Чжу Цзаньцзинь держится поодаль, чтобы снова не попасть на глаза. Выждать приличное время, извиниться и уехать, нечего ждать, спрятаться снова на заднем сиденье машины, потом в тишине кабинета. Спрятаться снова он не успевает. — Цзаньцзинь, хорошо, что ты приехал. Он вздрагивает, оборачиваясь, невольно подается на голос, но взгляд Лю Хайкуаня останавливает. — Я как раз хотел с тобой поговорить. Улыбка сбегает с губ, едва Лю Хайкуань выводит его из большой гостиной и кивает на коридор — за ним такая же гостиная, вряд ли кто-то зайдет туда и помешает. Видимо, Ван Ибо решил так же. Лю Хайкуань подхватывает под локоть, разворачивая обратно. Чжу Цзаньцзинь реагирует мгновенно, несколько секунд — и они уходят дальше. Никто ничего не видел, ничего не было. И твердые пальцы, мгновенно отпускающие его локоть, а прикосновение все еще чувствуется. Почти ничего, всего лишь двое в полутьме, это даже танцем не назвать, подростковые объятия — Чжу Цзаньцзинь сам никогда так не делал, ему во времена юности было некогда и не с кем. Двое не видящих никого, кроме друг друга, слившихся в поцелуе. Сяо Чжань — гость Ван Ибо? Или уже тот, кто имеет право появляться здесь в любое время, который это визит по счету? — Цзаньцзинь, мне сказали, ты уделяешь мало внимания осенним гастролям. — Я не уверен, что смогу поехать, — чтобы заглянуть в лицо, надо забежать вперед и задрать голову. Немыслимо. Профиль — резкий, четкий, взгляд мимо. — Не думаю, что тебе что-то помешает. Пока я на своем месте, с семьей Чжу все будет в порядке. — Я понял, — почти что высылка из Гонконга. На целых три месяца, раньше этот срок казался просто долгим, теперь превратился в вечность. Если Лю Хайкуань пообещал, с домом все будет в порядке, но останется ли он еще главой, когда вернется? А если не главой, то кем? Уйти на покой — такого в Гонконге почти не бывает. В редчайших случаях, в старости при взрослых детях, но не до тридцати, тем более в нынешней обстановке. С положением прощаются только вместе с жизнью либо со свободой. — Цзаньцзинь, — Лю Хайкуань наконец останавливается, все так же смотрит поверх головы, тон все так же холоден. — Я назвал тебя… Словом, я сказал кое-что лишнее. — Глава Лю не должен извиняться. Этот подчиненный дал повод истолковать свое поведение неправильно, — он кланяется и не поднимает глаза, смотрит на светлый рукав. От неожиданности не успевает воспротивиться, когда его резко толкают в открытую балконную дверь, в темноту, прячущуюся за шторами. — Я могу попытаться поверить, что ты не хотел того, чем все обернулось, — Лю Хайкуань наклоняется к нему, голос тих, но от него пробирает дрожь. — Но зачем? Цзаньцзинь, зачем?! — Я не хотел тебе вреда! — он закрывает себе рот ладонью, чтобы не выкрикнуть это. — Тогда зачем?! Ты и так мог попросить у меня все! Я… — Лю Хайкуань обрывает себя на полуслове, встряхивает его за плечо. — Я никогда бы не причинил тебе вреда, — Чжу Цзаньцзинь сжимает ладонь на своем плече, почти как на острове, только сейчас рука давит больно. — Кому угодно, только не тебе, тебе — никогда! Я надеялся, что смогу, наоборот… Хайкуань! Тот стряхивает его руку, выпрямляется и отворачивается. — Прости меня. Прости, — шепчет он. — Хорошей тебе поездки, — роняет через несколько очень долгих минут Лю Хайкуань. Лю Хайкуань выходит первым, Чжу Цзаньцзинь идет следом, видит кивок на дверь — нельзя уезжать сразу же, еще несколько минут придется вытерпеть медленную пытку. — Совсем забыл предупредить, — Лю Хайкуань останавливается перед дверью. — К господину Сяо теперь относится все, что относится к семье. Чжу Цзаньцзинь понимает, почему Лю Хайкуань так решил насчет господина Сяо. Он только не понимает, как Ван Ибо удалось устроить такое безобразие — и не одно — и добиться, чтобы его полюбили, чтобы ему простили все, а никто не скажет, что Сяо Чжань лишен гордости. И что можно сделать, чтобы ему, Чжу Цзаньцзиню, простили хоть что-то? Ван Ибо и Сяо Чжань успели вернуться, пока их не было, они не стоят рядом, как попугайчики-неразлучники, но двигаются так синхронно, как на сцене бывает только после долгих репетиций. Чжу Цзаньцзинь думает о них, чтобы не думать обо всем остальном. — Держи. — Что? — Держи…те, — Ван Ибо всовывает ему в руки бокал шампанского. Смотрит непривычно взросло и уходит, прежде чем Чжу Цзаньцзинь успевает задать вопрос.