Так не бывает

Когда Чжу Цзаньцзинь приезжает в порт, уже темно. Охрана у трапа расступается, пропускает. Ступеньки освещены ярко, но он все равно запинается. Темно и очень холодно, дует сырым ветром от воды, он ежится и прячется в шарф. Палуба освещена не полностью, пятно света выхватывает пустоту, как на сцене до выхода, и что за ним — не видно. И откуда-то оттуда, из темноты, доносится: — Здравствуй, Цзаньцзинь. Он идет на голос, как привязанный, видит теперь впереди, у поручня, фигуру. Останавливается, не решаясь подойти ближе. Лю Хайкуаню его хорошо видно на свету, ему — только силуэт. — Здравствуй. Может, надо было сказать «глава Лю», но он столько ждал встречи, что мысли разбежались и голос обрывается, по спине пробегает дрожь. — Холодно? Пойдем, — Лю Хайкуань наконец шагает навстречу, в темном костюме он сам как тень. Это «пойдем» почти как раньше, если бы не тон и не то, что Лю Хайкуань на него не смотрит, проходя мимо. Яхта отходит от берега недалеко, но ветер поднимает волну, покачивание создает иллюзию движения, как будто они уплывают куда-то далеко. От одной мысли о толще темной воды Чжу Цзаньцзиню холодно даже за толстыми стенами теплой каюты. Лю Хайкуань отпускает охрану, садится не напротив, но и не рядом — поодаль, наискось, опять так, что ему видно, а Чжу Цзаньцзиню, чтобы поймать взгляд, надо повернуть голову или сесть поперек кресла. — Отдохнул после перелета? — Да. Я и в самолете почти все время спал. — Младший брат говорил, ты себя плохо чувствовал. Что сказал врач? — Ничего страшного, просто переутомился, младший господин слишком сильно беспокоится, — он улыбается, как бы извиняясь. Слова заботливые, тоже почти как раньше, но тон — сдержанный. Он чуть-чуть поворачивает голову и видит, как Лю Хайкуань трогает подбородок. — Цзаньцзинь, — Лю Хайкуань встает, ему хватает пары шагов, чтобы оказаться рядом. Чжу Цзаньцзинь поднимается, чтобы не чувствовать себя совсем уж маленьким, и наконец может взглянуть в лицо. Знакомое и чужое, с резко обрисовавшимися от впавших щек скулами и угрюмой складкой губ. В глаза он посмотреть не решается, как и спросить: «Что с тобой?» Он и так знает. Он далек, конечно, от мысли приписать это себе — разве что косвенно, в каждой черточке лица отпечатались три месяца трудов, улыбка не прикрывает усталость. — Цзаньцзинь, я думаю, тебе уже сообщили о делах семьи Чжу? — Да. И снова молчание, взгляды то и дело сталкиваются. Лю Хайкуань молчит и смотрит тяжело, как будто ждет чего-то, а Чжу Цзаньцзинь не знает, чего, и не решается спросить. — Чай? — короткий вопрос, когда молчать совсем уж невыносимо, Лю Хайкуань оглядывается на шкафчик, в котором — Чжу Цзаньцзинь знает — чайный набор. — Команду я отпустил, но… — Можно мне? Раньше так было часто, Лю Хайкуань говорил, что Чжу Цзаньцзинь умеет готовить чай лучше, чем кто-либо, улыбался и ждал, пока он сосредоточенно занимался делом. — Да, — короткий кивок. У Чжу Цзаньцзиня дрожат руки под чужим взглядом. Пар горячий, чашка горяча, и когда он подает ее в ладони, как положено, пальцы соприкасаются. И вздрагивают, горячий напиток льется на руки, на стол. — Извини, — Чжу Цзаньцзинь торопится вытереть лужу. — Я сделаю новый. — Цзаньцзинь, ты хотел бы вернуться домой? На Хайнань? Хорошо, что он поставил чашку, разбить ее сейчас выглядело бы комично. — То есть? — Домой. В свой настоящий дом. Жить там. Наверное, ему надо на коленях поблагодарить главу Лю за то, что это не смертный приговор. Всего лишь изгнание из Гонконга, из семьи… Изо всего, что стало его жизнью, за что он теперь так же отчаянно и тщетно цепляется, как раньше мечтал сбежать. — Я понял, — он кивает. Если эта встреча последняя, он должен сохранить лицо. Не давать Лю Хайкуаню повода посмотреть на него с презрением. — Когда глава прикажет уезжать? — Подожди, — Лю Хайкуань хмурится. — С чего ты взял, что я приказываю? — Тогда этот подчиненный не может понять главу. — Это не приказ. Чжу Цзаньцзинь, ты сам говорил, что хотел бы вернуться. Ты все еще хочешь этого или нет? — Нет, — и тут он наконец понимает, что должен сделать и ответить. — Я не хочу. Но я поддался своим интересам и не позаботился о том, чтобы укрепить слабое место в системе. Из-за меня случились большие неприятности у тебя… для всех. Я не должен оставаться главой. Это — настоящая правда, на которую он закрывал глаза, перекладывая решение на Лю Хайкуаня. Сейчас он смотрит глаза в глаза, Лю Хайкуань сидит, он стоит, так легче не отводить взгляд. — У меня нет кого-то лучше. Никого нет, кроме тебя… на месте главы семьи Чжу. Сердце делает акробатический кульбит. Глава Лю умеет одной фразой пригвоздить к месту, раньше Чжу Цзаньцзинь видел это со стороны и восхищался. Он и сейчас восхищается. Продолжает любить, пусть сейчас это еще более безнадежно, восхищаться и желать в любом обличии, и ласковом, и опасном. Лю Хайкуань меряет его взглядом, встает и отходит — на два шага, к окну, за которым стоит тьма, вряд ли оттуда видно что-то, кроме полоски береговых огней. Чжу Цзаньцзинь делает крошечный шаг ближе и просит негромко: — Прости, — и громче. — Прости меня. Лю Хайкуань оборачивается. Протягивает руку — и передвигает его за плечо к себе, глаза в глаза. — Зачем ты это делал, Цзаньцзинь? Зачем?! Лю Хайкуань спрашивает не в первый раз, а у Чжу Цзаньцзиня так же нет ответов, как и во все предыдущие, но каждый раз он словно на сковородке жарится, потому что нет сил слышать безнадежное непонимание в голосе. Это не издевательство, но действует так же. — Я бы помог тебе в чем угодно, я хотел, чтобы ты… Зачем?! — Я боялся, что с тобой что-то случится. Случилось вопреки всем его стараниям и как раз из-за них. У него нет и не может быть оправданий. Они были бы, если бы это были «свои», не с материка. Тогда он знал бы, смог бы предотвратить. — Я не смог бы без тебя. Если бы ты не вернулся… Это почти что признание. Запоздалое, потерявшее значение, но он должен сказать. Лю Хайкуань качает головой, останавливая. — Цзаньцзинь, ты либо пытаешься меня обмануть, либо обманываешься сам. Я тебе верил. Верил! — он повышает голос, встряхивает его за плечи. — А ты… Тебе обязательно надо было вот так?! Красть?! Подглядывать?! — Что мне еще оставалось? — он смеется неожиданно даже для себя самого, он действительно не уверен теперь, чего хотел на самом деле, спасти или хотя бы так стать к Лю Хайкуаню чуть-чуть ближе, он ведь действительно наслаждался этой краденой иллюзией близости, смотрел, нет, подглядывал, затаив дыхание. — У меня ничего больше не было. Я ни на что больше не надеялся. Я тебя люблю. Если так неправильно, то я не умею по-другому. — А почему я должен тебе верить?! Он подается вперед непроизвольно, но железная рука сжимает плечо, останавливая. — Не играй со мной, — Лю Хайкуань понижает голос, и от явственного предупреждения, от того, как темнеют и так темные глаза, у него встают дыбом волоски на всем теле и сохнет в горле. — Зачем? Затем, что ни один человек не относился ко мне так, как ты, никто больше не видел во мне — меня! Не часть семьи, главу семьи, а меня! — он смотрит на Лю Хайкуаня во все глаза, снова дергается, пытаясь приблизиться, но пальцы только крепче сжимают плечо. — Прости меня. Дай мне искупить. Я все сделаю, что ты захочешь… — голос ему не подчиняется, уходит в шепот. Пальцы слабеют. Ошибиться, истолковать неправильно выражение лица очень страшно, но терять ему уже нечего. Лю Хайкуань не сможет думать о нем хуже, чем есть. — Не отталкивай меня. Хотя бы сегодня, — Чжу Цзаньцзинь прижимается к нему и понимает, что угадал. — Пожалуйста. Взгляд Лю Хайкуаня — непередаваемый, слегка растерянный. Он прикасается к щеке, к той, которую обожгла пощечина, и Чжу Цзаньцзинь нерешительно улыбается, когда палец задерживается на ямочке. Гладит. Лю Хайкуань безнадежно вздыхает, наклоняется и трогает ямочку губами. А потом его накрывает шторм. По крайней мере, очень похоже на то, когда сбивает с ног волна, крутит и несет, и берег неведомо где. Одежда слетает резко, трещит, широкие ладони шарят по всему телу, это даже не ласки — быстрые, порой грубоватые движения. Безо всякого стеснения, руки — везде, поцелуи везде, такие же быстрые и крепкие, выбивающие воздух из легких, как удар в грудь. Неузнаваемое лицо, в котором сейчас ни мягкости, ни спокойствия, только жажда. Чжу Цзаньцзинь задыхается от всего сразу, плавится и гнется в любую сторону, совершенно не заботясь, как выглядит, что стоит обнаженный рядом с одетым Лю Хайкуанем посреди ярко освещенной каюты. Он видит, как выглядит Лю Хайкуань, и с трудом в это верит. Особенно когда тот резко опускается перед ним на колени, закидывает его ногу себе на плечо — хорошо, что он так может, он и не так еще может — с внутренней стороны бедра кожа расцветает особенно яркими пятнами от поцелуев. Ласки короткие, губы и руки нигде не задерживаются, быстро и горячо скользят по бедрам — Чжу Цзаньцзинь не может сдержать стона. Он чуть не падает — изменяет чувство равновесия, которым всегда гордился — но все-таки не падает, а если упадет, его поймают. Лю Хайкуань и ловит — поднимается, разворачивает спиной, так же торопливо целует шею, плечи, лопатки, вдоль по позвоночнику — нажимает, заставляя согнуться, по очереди считает губами выступившие костяшки позвонков. И гладит, гладит: грудь, соски, живот, ниже — жадно, уверенно. Чжу Цзаньцзинь едва успевает осознавать, теряясь перед этим напором, голодом. Находит силы повернуться лицом к лицу — нет, это ему позволяют, чуть-чуть ослабив объятия — взяться за ворот чужой рубашки, попросить коротко, сипло, ссохшимся горлом: — Позволь мне тоже… Чжу Цзаньцзинь захлебывается стонами в чужое плечо, едва слышит сам себя, зато очень хорошо слышит хриплое, громкое дыхание рядом — он сидит верхом на коленях Лю Хайкуаня и может теперь тоже прикасаться к нему, ласкать его и себя одновременно. Вместе. Вздрагивает, когда на его собственном плече зубы сжимаются слишком крепко, но от этого только жарче. Лучше. Теснее и плотнее — дальше некуда. Достаточно, чтобы кожу обожгло влагой, чтобы окончательно утонуть и не выплыть. Как после окатившей волны, ресницы — мокрые, на губах соль, воздух оба глотают жадно. Чжу Цзаньцзинь кладет голову на твердое плечо, еще жарко, сердце еще колотится, но сил нет ни капли. Веры в реальность — ненамного больше. Плечо под щекой сильнее напрягается, и сердце снова прыгает, когда Чжу Цзаньцзинь поднимает голову посмотреть в глаза. Лю Хайкуань осторожно проводит по его спине и смотрит не в глаза, а куда-то за него. — Извини. Я… Нарастающий страх сдавливает, как тиски. — Я должен был… я хотел, чтобы тебе было хорошо. Последние слова возвращают способность дышать, и он с нервным смехом-всхлипом снова утыкается лицом в плечо. — У меня никогда не было лучше, — это чистейшая правда, этого достаточно, чтобы было лучше всего в жизни, лучше, чем с кем-либо. У Лю Хайкуаня тяжелая и горячая рука. Чжу Цзаньцзинь дожидается, когда дыхание рядом станет ровным, и сползает вниз, чтобы рука оказалась не поперек груди, а возле губ. Осторожно целует, ощущая губами волоски. Замирает, впитывая и запоминая ощущение объятий. Поворачивается, чтобы взглянуть в лицо, но Лю Хайкуань, не просыпаясь, при движении крепче прижимает его к себе. Иногда позволял себе представлять, что Лю Хайкуань смотрит на него тепло, смеется, целует, обнимает во сне. Лю Хайкуань не улыбался и очень мало говорил. «Цзаньцзинь, — Лю Хайкуань садится на постели, поворачивает его к себе. — Меня можно обмануть только однажды. Ты это сделал в первый и последний раз. Ты понял?» Это самая длинная фраза, которую он услышал от Лю Хайкуаня после того, как поднялся с его колен. Это было слишком хорошо ровно до того момента, как они пришли в себя. Или, может быть, только он терял ощущение реальности — и лучше бы не возвращаться туда, где Лю Хайкуань спит с ним в одной постели и не выпускает из объятий, но не хочет смотреть и разговаривать. Чжу Цзаньцзинь сжимает руки, закусывает губу изнутри, пытается сдержать дрожь и подкатывающий к горлу ком, но тепло от тяжелой руки больше не греет. Он осторожно выползает из-под нее, чтобы не разбудить, натягивает брюки, накидывает рубашку — пуговицы не попадают в петли. Палуба обжигает ступни, воздух — лицо и тело. Чжу Цзаньцзинь оглядывается на дверь в каюту, где осталась одежда, но холод не мешает, хотя кожа мгновенно покрывается пупырышками. Поручни леденят руки, вокруг разреженная тьма, внизу — плотная, колеблющаяся отблесками. Зубы стучат то ли от холода, то ли от пробирающей нервной дрожи. Если все, что случилось, непоправимо, Лю Хайкуань его не простил — надо ли было? Он готов отдать руку, жизнь, что угодно, чтобы все стало, как раньше. Чтобы Лю Хайкуань смотрел как раньше, улыбался ему, потому что даже такой секс не заменит… Он не может сказать точно — чего, но чувствует, и сдавленное рыдание все-таки вырывается, хорошо, что рядом никого нет. Он много лет жил, изображая то, что должен, по общему мнению, чувствовать и думать, потому что был Лю Хайкуань, который знал его, как никто, знал его слабости, прощал их и сочувствовал. Тот, для кого Чжу Цзаньцзинь старался преуспеть, чтобы оправдать доверие. Для чего это все теперь? С семьей ничего не случилось за время его отсутствия, не случится и дальше, Лю Хайкуань не позволит, даже если он сейчас нырнет вниз головой. А вода холодная до судорог, наверное, это было бы быстро… Чжу Цзаньцзинь хохочет в голос, растирает слезы по лицу, сгибается до самых поручней, некстати вспомнив курс мировой истории и фразу: «Какой артист погибает!» Он не мнит себя великим артистом, его мир сгорел без огня и зрителей. Как просто сейчас — перешагнуть поручни… Поручни высоки, через них не перешагнешь, только перелезть — ни красоты, ни изящества. Чжу Цзаньцзинь знает, что его никто не видит, но может сделать красиво все, что угодно, он отлично держит баланс и не упадет. Пока сам не захочет. «Ты это сделал в первый и последний раз в жизни. Ты понял?» Слова крутятся и крутятся в голове, и Чжу Цзаньцзинь крепче сжимает поручни занемевшими пальцами, его словно обмакнули в воду за бортом, потому что… Может быть, он действительно только теперь понял, что имелось ввиду. Глава Лю — не он. Лю Хайкуань не боится чужой крови и смерти, хотя редко решает такие вопросы лично. Это не просто вопрос. Это его жизнь, его выбор, поступки и его же расплата за них. То, что он совершил, пусть не сам, но все из-за него, — такое не прощают. Может быть, Лю Хайкуань уступил его отчаянной просьбе, потому что это действительно _первый и последний_, прощальный раз?! Ведь это он попросил, выпросил близость, а Лю Хайкуань потому и молчал, и не смотрел в глаза?! И так ли страшна смерть, как думал? Если она будет быстрой и чистой, без принуждения и свидетелей… Вокруг тихо, только еле слышный плеск воды — ветер улегся. Он застывает на перекладине, балансирует, раскинув руки и закрыв глаза, занемевшие от холода мышцы напрягаются сильнее, чем нужно. Слушает воду, если шагать вниз, то именно так… Это даже не звук, неясное ощущение присутствия — он вздрагивает и оборачивается. Теряет равновесие.