Так не бывает

— Глава Лю занят. — Он один? — Да. — Мне к нему очень надо. Срочно. Он сам ни таблетки, ни даже траву не пробовал, брат ещё мелкому объяснил, почему нельзя и что будет, если. Но обдолбанных в клубах видел достаточно, не спутает. И Чжу Цзаньцзиня знает хорошо. И вместе с его странными ответами, глазами, шеей и тем, что брат не ужинает дома который день, все это складывается в то, во что не может складываться никак. Нельзя вот так забрать и спрятать человека, нет, можно для дела, но это же Чжу Цзаньцзинь! — В чем дело? — брат смотрит строго, но он не боится, потому что пока ехал — не перекипел. — Я был в поместье. — Зачем? — брат окончательно отрывается от бумаг. — А что, не надо было?! Ты же сам меня учил, что так нельзя! Так с людьми нельзя! — он опирается ладонями на его стол и наклоняется вперед. Старший брат встает и сразу оказывается выше. — А что ты подумал, хотел бы я знать? — брат понижает тон и сам слегка наклоняется. И он невольно отступает на шаг и теряется, потому что что делать, если брат вдруг скажет, что все так, как он не успел подумать. Он же не мог так подумать про него, но если все-таки да, то что тогда делать?! Он говорит, что все может, но действительно все может только старший брат, и что тогда? — Я… Старший брат, я… Я ничего не понял. Я за лао Чжу беспокоился. Брат смотрит на него внимательно и кивает. — Сядь. Почему, как только я подумаю, что ты вырос, ты меня торопишься в этом разубедить? Он послушно садится, готовый к любым замечаниям, только пусть все-таки объяснит. А брат тоже садится и не торопится говорить, и лицо из пугающего делается странным, каким-то растерянным, что ли? — Во-первых, с Чжу Цзаньцзинем сейчас как раз все в порядке, насколько это возможно. Не думай, что ты один здесь о нем беспокоишься. Во-вторых… Брат снова замолкает и запускает руку в волосы — не поправляет, приглаживая, а взлохмачивает, непривычный жест, и брат такой — непривычный. — Старший брат? — он хотел спросить спокойно, получилось жалобно. — Что происходит? — Ты знаешь, почему тебя пытались похитить? Почему удалось со мной? Точнее, как это получилось? — Нет. Ты же мне не говорил. Старший брат усмехается, хотя ему не смешно, видно же. — Потому что все, что происходит в поместье, у меня дома, везде, где стоят камеры, — всем этим очень интересовались некоторые люди с материка. И получили все это из дома главы Чжу. — Неправда! — Не кричи. — Лао Чжу не мог… Брат снова усмехается. — Не мог. Обнаружить вовремя, что его систему взломали, он тоже не смог. Ни он, ни его люди. Зато он мог очень долго получать все эти записи и смотреть. Постоянно. — Зачем… Он торопливо мотает головой под взглядом брата. — Ничего. Извини, — он ничего не хочет об этом знать. Потому что старший брат никогда не ошибается, потому что лао Чжу взрослый и умный, они все взрослые и умные, почему тогда у них так… — В итоге получилось все, что было этим летом. Начиная с тебя. Брат молчит, он тоже молчит и думает. Это было страшно. Но все же обошлось, и Сяо Чжань потом в первый раз приехал в дом, и сам Сяо Чжань… — Лао Чжу не хотел, — уверенно говорит он. — Он не знал. — Не знал, — старший брат проводит по лицу. — Ты помнишь два дня, когда меня не было? — Угу. — А записи все это время продолжали поступать. К нему, а от него — туда. Там видели все, что происходит. Тебя. Фаньсина. Как приехал Сяо Чжань. Все, что попадало на камеры. И я это видел. Он теперь тоже молчит, потому что совсем не знает, что сказать. И брат молчит. Долго. Потом снова лохматит волосы. — Расчет был на то, что я его убью. Я… не смог. Я тоже никак не мог поверить, что Цзаньцзинь… — Старший брат, извини, я не хотел… — Ты был прав. — Что? — что происходит вообще?! — Ты был прав, когда звонил во время гастролей. Лучше бы он ошибся. Подумаешь, брат ругал, не в первый раз. Потому что старший брат не должен вот так сутулиться, ерошить волосы и признавать, что был неправ. — Я знаю, что Цзаньцзинь этого не хотел. И я недооценил, насколько ему плохо. Я его хорошо знаю. Он отличный актер, и он мог играть — на тебя. — Неправда! — Я знаю. Теперь. — Почему? — любопытство прорывается. — Потому что можно покраснеть по желанию. Но посинеть губами по своей воле еще никто… Он с огромным трудом вовремя прикусывает язык и не возмущается «а я говорил!» Может, брат и не оборвет, но когда у него такое лицо, как-то не хочется больше возмущаться. — Динамика состояния есть, резко отменять лекарства нельзя. Скоро можно будет снизить дозу. Я смотрю и проверяю. — Так вот куда ты… — Да. К Новому году все должны увидеть, что Чжу Цзаньцзинь жив, в порядке и может дальше возглавлять семью Чжу. Кстати, я хотел бы тебя попросить никому не говорить, что с ним на самом деле, для всех он заболел еще в Париже и сейчас выздоравливает дома. Если хочешь, можешь ездить к нему, только не шуми. Цзаньцзиню сейчас нельзя беспокоиться. Кстати, что до тебя — никого другого сейчас в поместье просто не впустили бы, но все знают, какое место ты занимаешь в семье. Несмотря на то, что не занимаешься делами. Ты помнишь, что я говорил тебе насчет того, что ты должен и не должен делать? — Не вредить. Если что-то сделал нарочно… или не очень… рассказать тебе. — Раз уж ты вырос, запомни еще одно. Не позволять, чтобы на имени и лице семьи оказались пятна. Я не имею ввиду тебя и Сяо Чжаня, конечно, но если ты видишь что-то, что тебе кажется неправильным, прежде чем поднимать шум, спроси меня. Или хотя бы подумай сам, как это может отозваться на семье. — Я ведь так и сделал! — Вот и хорошо, — брат устало улыбается. — У тебя все? Кажется, он понимает и про то, о чем брат не говорит, а он не хочет спрашивать, потому что стыдно как-то, и во-первых, брат не ответит, во-вторых, у Чжу Цзаньцзиня во время гастролей бывали почти такие же больные глаза. — Все будет хорошо, — неловко говорит он. Это всегда работает. Он не знает, как, но работает же. И сейчас тоже, потому что брат улыбается. Вечером в доме тихо. Старший брат уехал, Фаньсин сидит у себя — учится. Он думает весь день и вечер. Много думает, Сяо Чжань наконец тормошит. — Ты не заболел? — Слушай. — Что? — Представь, вот если бы ты и кто-то, кому ты очень доверяешь… — Ты? — Ну ладно, пусть я. Если бы узнал, что этот кто-то… ну, предположим, я… что он за тобой сталкерит, долго… Ты бы смог простить? — Зачем тебе? — Сяо Чжань смотрит с непониманием. — С чего ты? — Я так не делал, — на всякий случай добавляет он. — Правда? — Сяо Чжань посмеивается. — Когда это было, — дуется он и на всякий случай обещает себе никогда не признаваться в том, что следил за ним прошлой осенью. Но он же правда потом больше никогда, ни разу, и не будет. — Я же говорю, для примера. Мне понять надо. Вот ты бы смог простить? Потому что если он что-то понимает, то брат еще до их отъезда на гастроли решил оставить Чжу Цзаньцзиня главой. А про все остальное, что к семье Чжу не относится, он у него не решился спросить и слегка беспокоится. Сяо Чжань долго думает, серьезно смотрит перед собой. — Мне было бы очень трудно. Но тебя… Тебя, наверное, не сразу, но простил бы. Я тебя слишком люблю. — Я тебя тоже, — он улыбается и лезет целоваться. Значит, все точно будет хорошо. *** Дни смешиваются в один, Чжу Цзаньцзинь не различает их и не считает, сколько прошло с приезда в поместье — два, пять, десять? Все дни похожи один на другой. Если нет дождя, он гуляет, кутаясь в шарф, по знакомым местам, долго смотрит на воду, ни о чем не думая. Вода в ручье прозрачная, совсем не такая, как плескалась за бортом яхты. Чжу Цзаньцзинь смотрит, как она выносит из-под камней белый песок, намывая русло. Если холодно и ветрено, он сидит в оранжерее. Ему никто не мешает, пока не пора есть или принять лекарства. Таблетки суховаты на языке, он запивает их водой и снова смотрит, как ветерок вентиляции покачивает листья. Беспокойство о будущем ушло, он не прикасается к телефону, вся осень в памяти — как зыбкий сон. Даже приезд в поместье похож на сон, хотя и более четкий. … — У нас много дел, — говорит Лю Хайкуань, когда они возвращаются с яхты. — Сейчас приедем, и дома я тебе все расскажу. — Да, — Чжу Цзаньцзинь кивает и молчит, прислонившись к нему. Со вчерашнего вечера он как будто устал больше, чем за все месяцы гастролей. Машина останавливается перед воротами, совсем ненадолго, не больше минуты, но Чжу Цзаньцзиню вдруг делается неуютно. Ворота открываются, но ощущение не проходит, наоборот, растет все сильнее, не поддается логике и разуму. — Приехали, — говорит Лю Хайкуань, снимает руку с плеча и выходит, когда водитель открывает его дверцу машины. Потом дверцу открывают и с другой стороны, но Чжу Цзаньцзинь сидит и смотрит на возвышающиеся стены, борясь с дурнотным ощущением, что они вот-вот накренятся и упадут на него. — Цзаньцзинь? — Лю Хайкуань заглядывает в машину. — Пойдем? — Я не могу. — Почему? — Я не могу, — он с трудом поворачивает к нему голову, не в силах шевельнуться. — Не могу. Лю Хайкуань смотрит на него — и садится обратно, закрывая за собой дверь, перегибается через него и захлопывает вторую, зачем-то прикасается пальцем к его губам. — Что случилось? — Я не должен… Я не имею права туда войти, я ведь действительно перед тобой виноват, я тебя предал, не должен быть там, быть с тобой, я не справился, не смог, не могу быть главой, я ничего не смог, недостоин тебя… Он глотает воздух — и резко вдыхает, когда Лю Хайкуань неожиданно и крепко прижимает его к себе. — Тихо. Тихо, успокойся, посмотри на меня? Все хорошо. Мы не пойдем, если ты не хочешь. Все хорошо. Цзаньцзинь, знаешь что? Помнишь, я обещал тебе, что мы еще съездим на остров? — Да. Но… — Да, там еще не починили все. Мы можем поехать в поместье, хочешь? Вдвоем? Лю Хайкуань обнимает его всю дорогу. Чжу Цзаньцзинь немного успокаивается, когда дома за окном сменяются зарослями Северного района. Что только на него нашло? — Извини меня, это было временное, я просто… Все в порядке, — он заглядывает снизу в лицо, но Лю Хайкуань качает головой и очень бережно прикасается губами к его лбу. — Тебе надо отдохнуть. Я совсем не подумал, что ты только что вернулся в Гонконг. — Я должен работать, а не отдыхать! Меня так долго не было! Ты сам сказал, что у нас много дел, чем я смогу… искупить, — он понижает голос, — если буду отдыхать. — Все, что ждало тебя всю осень, подождет еще. Я прослежу. Тебе надо отдохнуть, — Лю Хайкуань перебирает его волосы, почти что укладывает на себя. — Не беспокойся. Давай лучше что-нибудь послушаем. Лю Хайкуань подает ему один наушник, берет себе второй, ухо заполняют мягкие звуки гуциня, к которым вскоре присоединяется флейта. Чжу Цзаньцзинь засыпает под них, а просыпается уже в поместье. Там ждет врач — старый, давно ему знакомый врач Лю Хайкуаня, а до него — его отца и дяди. Слушает сердце, долго расспрашивает про самочувствие в Париже. Неперерекаемым тоном перечисляет названия лекарств. — Я же должен… — вяло возражает он, сил спорить нет. Кивает под строгим взглядом. — Хорошо. Лю Хайкуань объясняет наутро — мягко и ласково, как маленькому Ван Ибо, — что не может остаться, но скоро приедет снова и будет приезжать часто, потому что будет очень скучать без него. Только пусть Цзаньцзинь его ждет и ни о чем не беспокоится. Чжу Цзаньцзинь ждет и не беспокоится. Ни о чем. Неожиданно в оранжерее появляется Ван Ибо, громкий и настойчивый. Чжу Цзаньцзинь рад его видеть, только не может потом вспомнить, о чем они говорили. Зачем говорить, когда ему наконец-то так спокойно? Не больно, не страшно, спокойно и ровно. Страшно ему бывает только одного — что это сон, от которого он вот-вот проснется, потому что так не бывает. Эти мысли он гонит, кое-как пробуждая спящую волю, и они исчезают. Вечером приезжает Лю Хайкуань. Может быть, не каждый вечер, но когда наступают сумерки, в какой-то момент он слышит: — Цзаньцзинь, ты здесь? Лю Хайкуань улыбается ему тепло, обнимает, мягко прикасается к губам. — Как ты сегодня? Лю Хайкуань играет все, что он любит. Иногда прерывается, встает, берет его ладони. Хмурится: — Ты замерз? — Нет, — он не всегда замечает, что холодно, но Лю Хайкуань все равно его обнимает. Иногда вместо музыки Лю Хайкуань читает ему вслух. Сюжет не задерживается в памяти, но он слушает и смотрит снизу вверх в лицо, лежа на коленях вместо подушки, пока не закрываются глаза. Спать в объятиях тепло и спокойно, но один раз Лю Хайкуань будит его, успокаивая рыдания. Что ему снилось, Чжу Цзаньцзинь не может сказать, а утром — не помнит. Однажды он не клюет носом под вечер, прижимается под одеялом к теплому телу, но сон все не приходит, и он просто лежит, прикрыв глаза. Вместо сонного оцепенения — спокойствие, рука Лю Хайкуаня лежит поперек его тела, тяжелая, ощутимая, такая реальная. — Хайкуань, — он зовет тихо, чтобы не разбудить, если тот уже уснул. — Тебе что-то приснилось? — Лю Хайкуань поднимает голову. — Скажи мне, что я живой. Что это все не иллюзия. Лю Хайкуань наклоняется над ним, проводит по щеке. — Не иллюзия. Ты живой, и я тоже, и ты со мной. Ты мне веришь? Он тянется к нему, и Лю Хайкуань обнимает его, поддерживая, мягко прикасается губами к губам. Лю Хайкуань не целует — гладит, и он закрывает глаза, полностью расслабляясь в объятиях, готовый привычно уплыть в сон. Но сон все еще не приходит, а губы задерживаются на губах — не нажимая, смешивая дыхание. Он раскрывает рот и ощущает ответное движение. Это уже поцелуй, но такой медленный и мягкий, без страсти и желания, совсем не так Лю Хайкуань целовал его на яхте… Чжу Цзаньцзинь даже сейчас осознает, что Лю Хайкуань не стал бы день за днем ездить и ночь за ночью обнимать человека, к которому ничего не испытывает. Но за все это время у них ничего не было, кроме легких поцелуев и общего сна. Есть много чувств, кроме любви, — жалость, привязанность, вина. Сомнение превращается в тревогу, он отвык от нее и не может с собой справиться. Пытается поцеловать, но Лю Хайкуань целует в щеку. — Ты не хочешь? — шепчет он. — Не хочешь даже… Лю Хайкуань глубоко вздыхает и крепко сжимает его в объятиях. — Завтра я тебя поцелую. И потом, и еще много раз, и послезавтра, я давно этого хотел и хочу. Цзаньцзинь. Мое золото. Никогда больше меня так не пугай. — Сейчас, — просит он. — Почему…? — Потому что я боюсь, — и Лю Хайкуань, противореча сам себе, снова притягивает его и целует. Наверное, так они целовались бы на острове, если бы их не прервали: осторожно, как в первый раз, долго, потому что слишком долго ждали, жарко, потому что обоим этого слишком хотелось. — Хватит, Цзаньцзинь, пощади мое терпение, — Лю Хайкуань шутит, а может быть, и нет, укладывает его обратно на постель и укрывает, обнимая поверх одеяла. — Я не хочу снова торопиться. Спи, мое золото. Чжу Цзаньцзинь улыбается, закрывая глаза. Он не боится — не боится теперь, кажется, вообще ничего, — но голос полон тихого напряжения, и он согласен подождать до утра, если Лю Хайкуаню это важно. Тем более, что сил, честно говоря, и нет, сейчас он мало на что способен в любви. Потом было утро, и Лю Хайкуань его действительно поцеловал, как обещал, и все было мягко и нежно, совсем не как на яхте — если бы не яркий свет, Чжу Цзаньцзинь счел бы это ночной грезой. Мягкие касания и ласки — он так долго хотел прикасаться к Лю Хайкуаню и так мало успел в прошлый раз, что теперь гладил, затаив дыхание. Лю Хайкуань не торопил и ласкал так же неспешно и осторожно, медленно двигался, закусив губу. Укрывал потом и еле слышно шептал что-то очень теплое. Начиная с того вечера и ночи, мысли делаются яснее и четче, оцепенение постепенно проходит. Чжу Цзаньцзинь осознает все, но тревоги как будто существуют отдельно от него. Ему хорошо. Он знает, что этот покой скоро закончится, но не пытается ни продлить его, ни ускорить перемены. Скоро он вернется и займется всем, что его ждет чуть не полгода. Лю Хайкуань обещает главное: что они будут вместе, что бы ни случилось, и Чжу Цзаньцзинь верит. — Цзаньцзинь, ты здесь? Лю Хайкуань заглядывает в оранжерею, и он спешит навстречу. — Это тебе. В руках у Лю Хайкуаня горшок с крупной орхидеей, белые цветы с острыми лепестками, как снежная звезда, — редкие, таких нет в оранжерее. — С Рождеством, — Лю Хайкуань улыбается и целует его, осторожно наклоняясь, чтобы не сломать цветы. — Оно, правда, прошло, но все равно. Снежно-белые цветы пахнут терпко. Знак его дома, их орхидеи другой формы, но это неважно. Они так и притягивают взгляд — Чжу Цзаньцзинь просит, и Лю Хайкуань немедленно соглашается поставить цветок в доме. — Пусть здесь будет столько орхидей, сколько ты захочешь, — смеется Лю Хайкуань. — Или мы можем устроить спальню в оранжерее. Чжу Цзаньцзинь улыбается ему и думает, что это похоже на сон, не те темные глухие сны, которые приходили под действием успокоительных, а настоящий счастливый сон.