Последнее таинство

Сейчас, лежа рядом с телом брата в освещаемом лишь пламенем свечей мраке тоннеля, в котором суждено быть погребенными под тяжелыми плитами им обоим, Дин снова ощущал жгучий стыд той минуты. Он горько пожалел о своих словах сразу же, как произнес , а потом еще бесчисленное количество раз – но никогда не признался в этом Сэму. Он готов был сделать что угодно для того, чтобы брат позабыл его жестокие фразы, не имеющие никакого отношения к действительности  – но только не произнести вслух, что был не прав. Еще и проблема утреннего стояка, решение которой теперь лежало целиком на нем. Но с этим он справлялся… Сэм никогда не закрывал свою комнату, и Дину лишь оставалось подорваться с постели пораньше, пробежать по выстуженному коридору и забраться в спасительное тепло под его одеялом. Еще проще было, когда с вечера Дину удавалось дождаться брата в гостиной – тогда они вместе шли в душ, а потом всегда в комнату Сэма – тот прекрасно осознавал, почему старший Винчестер предпочитает сворачивать в его спальню и почему засыпает там очень быстро, но никогда не заводил разговора об этом. Если же утром Дин просыпался позже Сэма, готового прям с утра зарыться в книги, он без лишних разговоров шел на кухню – готовить завтрак. Впрочем, эта обязанность как-то сама собой легла на его плечи и во все остальные дни. А он и не жаловался… Ему доставляло удовольствие сначала колдовать у плиты, а потом наблюдать, с каким восторгом Сэмми поглощал всё, им приготовленное, искренне удивляясь неожиданному таланту старшего Винчестера. Эти мгновения были такими сладкими… Они перекидывались редкими ленивыми фразами, бросали друг на друга откровенные взгляды, в унисон задерживали дыхание при случайных прикосновениях. Время текло медленно и тягуче, словно капельки пронизанной солнцем смолы по шершавой коре дерева. Они и сами порой не замечали, как кто-то из них перебирался поближе к брату, как разговор прерывался на полуслове по техническим причинам, как руки обоих, начав с невинных вроде бы поглаживаний поверх одежды, оказывались каким-то образом под тканью, всё ненасытнее и требовательнее впечатываясь в горячую кожу. И уже они не помышляли дойти до спальни, и кто-то из них рывком поднимал второго со стула и разворачивал спиной к себе или небрежно сдвигал одной рукой посуду. Если какая-нибудь чашка соскальзывала со стола и разбивалась с прощальным укоризненным звоном, никто не обращал внимания. Обычно Сэм был занят тем, что стаскивал через голову одежду, кидая ее на свободную половину стола, а еще ему приходилось справляться с непокорным ремнем на джинсах. Дин почти всегда с утра красовался после душа в банном халате. Дин давно понял, что фантастическое телесное притяжение являлось лишь одной из составляющих их связи, но самой очевидной из всех. Они даже в машине долго не могли ехать без того, чтобы не посмотреть друг на друга, не мазнуть как бы небрежным взглядом силуэт на соседнем сиденье или хоть на краткий миг не сцепиться зрачками. Любая разлука превращалась в мучительное испытание.  Оставаясь друг без друга, каждый из них говорил себе, что всё идет нормально, что можно прожить и без него… Но только фразы эти твердились ими в надежде хоть на секунду забыть о боли, новый день начинался с того, что они заново окунались в чан кипящего отчаяния, а вечерами ими овладевало лихорадочное желание не просыпаться завтра. И поэтому Дин не понимал, как Сэмми мог ревновать его. Он замечал, как свинцовым сумраком заволакивало его глаза, как каменело лицо, как голос и интонации приобретали отчетливые металлические оттенки – но не придавал этому большого значения. Давным-давно старший Винчестер после значительной даже для него дозы дешевого виски парой расплывчатых невнятных фраз смог донести до брата своё виденье их отношений. Они будут трахаться, раз они оба такие ебанутые, что не могут справиться с этим наваждением, раз одна мысль о вдалбливании друг друга в любую горизонтальную, а иногда и вертикальную поверхность срывает им все предохранители, моментально превращая в двух одержимых похотью самцов, которых невозможно остановить в их всепоглощающей жажде соития. Но никогда они не будут парой – никаких томных прогулок под луной, поцелуев или объятий на людях, трогательных обнимашек, ужинов со свечами и прочей романтической хуйни. У каждого из них будет своя жизнь в этом плане, и он, Дин, не собирается пропускать ни одной горячей девки, попавшейся ему по пути, и то же самое стоит делать и его младшему брату. Вроде как-то так он тогда сказал, в похожих выражениях. Сколько было тогда Сэму? Семнадцать?.. Брат не раз и не два говорил Дину, что у него гипертрофированное чувство ответственности и вины за всё, даже за то, в чем он никак не может быть виноват, и что все эти проблемы идут из детства. Дин во многом был согласен с такой постановкой вопроса – стараниями Джона его старший сын действительно порой чувствовал себя, как когда-то выразился Захария, сгустком неуверенности и ненависти к себе. Но за некоторые вещи, как он считал, его мало было убить. Хотя бы за те циничные и беспощадные слова, брошенные в лицо юному Сэму. Тот после них изменился. В нем исчезли безграничный восторг и нескрываемое благоговенье, с которыми он раньше принимал ласки брата. Нет – он не отказался от секса с ним – наоборот, он стал более требовательным и ненасытным. Иногда он не выпускал Дина из постели по нескольку дней, когда отца не было рядом. Благо, таких дней становилось с каждым месяцем всё больше и больше. Иногда они по три-четыре недели не видели Джона, но вряд ли их это тогда особо печалило. Дин уже вообще мало что помнил из того времени, кроме жгучей неутолимой жажды друг друга, кроме болезненного ожидания тех моментов, когда они оставались одни. И еще память его сберегла хрупкую и опасную, как нитроглицерин, тишину. Она устанавливалась в мотельном номере, стоило Джону, уезжавшему без них на очередное дело, переступить порог. Казалось, братья переставали даже дышать, прислушиваясь к каждому шороху за стенами их временного жилища. Вот торопливые шаги отца постепенно стихают вдалеке, вот еле слышно хлопнула дверь его пикапа, вот зарычал двигатель, вот машина начала выезжать со стоянки, вот ее звук становится всё тише… После этого они выдерживали от силы полчаса. Дин обычно пялился в телек, хотя ничего в нем не видел, или выходил из комнаты, хлопнув дверью, чтобы тут же вернуться. Сэм невидящим взглядом утыкался в книгу или запирался в ванной, и тоже выскакивал оттуда очень быстро. Они не разговаривали и даже не смотрели друг на друга. Всё, на что их хватало – следить за стрелками часов. А стрелки замедлялись так, словно они вместе с ободранным номером, захудалым мотелем,  захолустным городком и всем этим забытым Богом миром угодили в черную дыру. А кто сказал, что они в нее не угодили когда-то?! Но вот кто-то из них – почти всегда это был Сэм – срывался с места. Он в пару широких шагов подлетал к двери, а потом закрывал ее на все возможные запоры и засовы. И там же, около порога, начинал стаскивать с себя одежду, пока только рубашку и футболку. Его хватало на то, чтобы медленно подойти к кровати, на которой валялся Дин, но если тот пробовал перехватить его руки, чтобы еще на несколько минут отстрочить неизбежное, то вырывался и отталкивал брата с нескрываемой злостью. Дин сдавался, и Сэм непослушными пальцами расстегивал ему ширинку, потом сдирал с себя носки, джинсы вместе с трусами. В такие мгновения ему не нужна была ни нежность, ни осторожность – ему было почти жизненно необходимо, чтобы брат быстрее вошел в него – по-другому тогда у них еще не было. Дин пробовал его затормозить, не давал опускаться слишком резко, но это мало помогало. Сэм смотрел на него невидящими глазами, до крови кусал себе губы, но упрямо скользил всё ниже и ниже. Дину самому было больно, и он даже не хотел представлять, каково сейчас приходится брату, но остановить того было невозможно. Да и откуда у Дина должны были взяться силы, чтобы его остановить?! Ведь самому ему было едва за двадцать, и гормоны бушевали так, что он неделями ощущал себя пьяным. А те недели, что Джон был с ними, они старались и не прикасаться друг к другу без большой необходимости – боялись, что планку сорвет. И дрочка не помогала от слова совсем. И если удавалось с кем-то на скорую перепихнуться, становилось только хуже. Мозг ведь не обманешь, и ему по хую, в кого ты толкаешь свой член, если этот кто-то – не он. Мозг не наебешь механическими движениями и спровоцированным выбросом спермы. Ему нужен только этот тощий пацан, который почти всё время находится рядом, на расстоянии вытянутой руки. При этом он сам лезет на стенку из-за того, что хочет тебя, но которого ты не можешь даже тронуть, пока отец рядом. Мозгу – а может, и не мозгу вовсе, а чему-то еще – нужен его терпкий мальчишеский запах, его непокорные волосы с дурацкой челкой, его тонкая кожа, его сдавленные стоны. Эти стоны… Он, твой чокнутый младший брат, такой же, как ты сам, всё продолжал вталкивать в себя твой член, не обращая внимания на боль, не думая, что может навредить себе. И вдруг, когда ты уже думал, что действительно надо остановиться – всё менялось. Окружающий мир распадался на фрагменты и оползал вниз по стенам, как акварельный рисунок под яростным напором ливня. Не было ничего вокруг, лишь черная бархатная пустота, в которой нельзя было разобрать, где они, и кто теперь сверху, а кто снизу. И чье дыхание обрывается от невозможного священного ужаса, и чье сердце проламывает грудную клетку, стараясь вырваться на свободу. И с каждым движением они становились всё ближе друг к другу, словно их телам не хватало даже такой степени близости, словно в этом вечном ритуале они пытались стать одним существом, когда-то разрубленным пополам и мучительно  стремящимся к прежнему состоянию. А после миг ослепительного взрыва, и крик – их общий крик – и их выбрасывало назад. А потом Дин ничего не говорил. Он не мог. В те разы, после длительного перерыва, он плакал. Слезы бежали и бежали у него по щекам, и он не знал, что с этим делать. Но Сэм не видел этого. В такие моменты он лежал, уткнувшись в подушку, и плакал навзрыд. А Дин лишь водил пальцами по его дрожащей спине, плечам и невесомо целовал его шею с мокрыми завитками волос… Как они тогда не запалились – хер знает.  Иногда Дину казалось, что отец обо всём давно догадался – слишком явно он чувствовал в самом себе, да и в Сэме тоже, звенящий стальной канат желания, натягивающийся порой до такой степени, что сил не хватало даже на то, чтобы вести себя более-менее обычно. У них постоянно вспыхивали ссоры на ровном месте, они орали друг на друга так, что тонкие мотельные стенки ходили ходуном, кто-то из них, гораздо чаще Дин, сбегал в темноту незнакомого города, даже если они только что туда приехали. Отец не мог этого не замечать, но он только отрывался на них, если они уж слишком расходились. Разбираться же в том, что происходит между сыновьями, у него не возникало, по всей видимости, даже в мыслях. Тем более что на тренировках и охоте они вели себя четко и слаженно, как прекрасно настроенный механизм, понимали друг друга уже не с полуслова или полужеста, а с полувзгляда, почти незаметного кивка, легкого движения ресниц. И прикрыть готовы были друг друга быстрее, чем у них срабатывали рефлексы, отвечающие за собственную безопасность. Казалось бы – не может быть такого, чтобы в мозгу быстрее возникал импульс «как там ОН», чем мысль о том, что самому тебе грозит опасность, но в какой-то момент у братьев Винчестеров стало именно так.  Это знали они, и это, скорее всего, замечал Джон. И, наверно, был жутко доволен. Он создал отличную машину для убийства, универсального солдата, состоящего из двух частей, идеально дополняющих и оберегающих друг друга. И большего – чем именно вызваны эти невероятные связь, взаимопонимание, полная зацикленность друг на друге – знать он не стремился и не хотел. Главное, ведь, результат – а он был налицо.  Хорошо, что ездили они уже к тому времени отдельно от него – отец купил себе здоровенный пикап, а Импала полностью была на попечении Дина. Поэтому в дороге они могли не сдерживаться, лапали друг друга жадно и обреченно, доводили друг друга до разрядки прямо на ходу. Как Дин никуда не вписался, пока горячая сухая ладонь брата заставляла его почти кричать в голос – этого он тоже так и не смог понять. И именно поэтому ни разу не позволил Сэму отсосать у него прям там, перегнувшись со своего сиденья, хотя одна мысль об этом заводила так, что казалось невозможным сказать нет. Но, видимо, всегда маячившая впереди темная машина отца не давала полностью отключиться его мозгу. При этом Дин старательно делал вид – и перед отцом, и перед братом, а главное, перед собой, что он не пропускает ни одной юбки. Из них троих он один знал, что на самом деле было их не так много в тот период. Что часто, свалив вечером из номера в ближайший бар, он просто нажирался там почти до невменяемого состояния, а потом шатался по темным незнакомым улицам, пока непомерная усталость не прогоняла из головы все мысли до одной – и тогда он тащился в сторону мотеля. Нарывался ли он тогда? – да, частенько. Но что там ему были несколько местных долбоебов, даже если он был в хламину пьян, а в руках у них оказывалось что-то вроде кастета или складного ножа. Обычно нескольких секунд хватало, чтобы его противники оказывались на земле, а он сам мог продолжить свой путь. И даже если он находил непритязательную красотку, согласную составить ему компанию в подворотне, на автостоянке или, в лучшем случае, у себя в спальне – то и тогда не всегда дело заканчивалось так, как предполагала его случайная подружка. Иногда Дин оставлял ее прямо на улице, на полпути к общей цели их недолгого путешествия. При этом старший Винчестер не утруждал себя избыточными извинениями и объяснениями, обычно ограничившись фразой типа «Прости, малышка – не до тебя сейчас». После этого он небрежно чмокал слегка ошалевшую спутницу, хлопал ее по заднице и тут же отчаливал. Некоторые из  оставленных им девушек пытались неловко засунуть ему в руку салфетку или листок из блокнота с телефонным номером, другие могли весьма эмоционально высказать всё, что о нем думали. Ему было глубоко похрен. Бумажка с номером летела под ноги уже через несколько шагов, а красочные эпитеты типа «педрила недоделанный» или «импотент конченый» растворялись в ночи без какого-либо ответа.