Последнее таинство

Дин никогда не засыпал, не дождавшись Сэма, который обычно штудировал труды просвещенных далеко за полночь. Порой он делал вид, что спит, услышав осторожные шаги брата за стеной. Тот заглядывал в комнату, иногда убирал наушники и плейер на тумбочку, иногда лишь поправлял одеяло, гасил лампу. Дин улыбался и проваливался в сон буквально через минуту после того, как тихонько закрывалась дверь. Но обычно он не скрывал, что бодрствует. Тогда Сэм мог залезть на кровать с ногами и еще несколько минут доставать сбивчивым рассказом о том, что он вычитал, пока у Дина не заканчивалось терпение. Он валил младшего на постель, затыкая возможные возражения жестким поцелуем. Но чаще Сэмми сам с шумом приземлялся на подушку рядом с ним, в пару стремительных шагов преодолев расстояние от двери до кровати. Решительно отобрав у брата гаджеты и не обращая внимания на наигранное возмущение, он нависал над ним, собственнически впивался в губы, наваливался сверху всем телом… Легкий аромат геля для душа через несколько минут перекрывал смешанный запах их тел, общего возбуждения. С вновь намокших волос срывались капельки, они скользили по разгоряченному лицу Дина, исчезали на его шее. Дин жмурился, погружаясь в ощущения, запахи, плотнее прижимался к горячему телу в отчаянном усилии стать еще ближе, раствориться в обжигающем сладком мороке, растаять от прикосновений, поцелуев, объятий, боли, восторга. Почти непереносимое осознание полной отдачи и безусловного обладания сдирало с него кожу, делало невозможно открытым и беззащитным, заставляло бесконечно повторять, кричать, выстанывать, хрипеть, шептать одно слово – ЕГО имя. И пробивало сильнейшим электрическим разрядом, вытаскивало наружу фантастические эмоции и желания, возносило за границы земной чувственности, становилось паролем в областях запредельного наслаждения другое слово, раз за разом срывающееся с любимых губ – собственное имя… Но Сэм никогда не оставался в комнате брата до утра. Дин каждый раз мучительно хотел остановить его, притянуть к себе, обвить руками-ногами и сладко засыпать, не упуская каждое его дыхание, но делал это лишь изредка, притворяясь, что уже спит, недовольно ворча при попытке Сэма хоть немного отстраниться. Тогда брат покорно вздыхал, прижимался к нему, закидывал на него ногу или руку. Дин расслабленно замирал, зарывшись лицом в копну волос или уткнувшись в шею, подмышку, блаженно проваливался в сон, чувствуя на губах улыбку. Но было это редко… Вскоре после переезда в Бункер они сильно поругались – Сэм тогда высказал всё, что накопилось. Он не мог понять, почему они должны спать в разных комнатах. Он ничего не имел против того, чтобы у каждого из них было собственное место, но его злило упрямство брата, каждый раз уходящего ночью из его постели, бесили его мягкие, но настойчивые попытки выпроводить младшего из своей спальни сразу после секса. - Объясни мне, зачем этот дурдом??? – Сэм, пытаясь сдержать крик, говорил быстро и глухо, торопливо меряя шагами небольшую комнату. - Что за бред твоя попытка сделать вид, что мы по-прежнему только братья? Сколько лет назад у нас всё началось? Пятнадцать? Ладно, в начале ты всё пытался отрицать, сводил к извращенному пониманию родственных отношений, помноженному на бурную игру гормонов. Но сейчас зачем притворяться? Понятно, когда кто-то рядом… Не стоит особо демонстрировать то, что касается только нас, хотя и так все это замечают. Но когда мы вдвоем – зачем эта маскировка? Кого ты пытаешься обмануть? Себя???! Дин, застывший около двери и до этого в ответ на все претензии упрямо молчавший, не выдержал. Он развернулся к брату, в майке и трусах стоявшему в паре шагов от него. Волосы Сэма были взлохмачены, губы после яростных поцелуев заметно припухли, на шее расплывались яркие пятна. Для Дина эта картина, громко возвещавшая о том, что происходило между ними несколько минут назад, оказалась сильнейшим раздражителем, тем более, он догадывался, как выглядит сам, успевший только натянуть трусы и накинуть распахнутую рубашку прежде, чем брата прорвало. - Да, Сэмми, давай начнем спать в одной комнате, - звенящим от злости и напряжения голосом заговорил он. - Действительно, что нам с тобой скрывать или терять уже? Это ведь так правильно, так мило, так волшебно – Дин и Сэм в одной постели… И вообще, зачем нам прятаться??? Давай сосаться на улице на каждом углу, ходить, держась за ручку, по заднице друг друга похлопывать, в мотелях от двери возвещать о том, что нам номер с одной кроватью, наперебой спрашивать, есть ли у них смазка – а то мы в аптеку не успели заскочить – торопились так… А еще лучше – давай поженимся… Сейчас не проблема – куда поедем? В Нью-Йорк, Калифорнию, Массачусетс, Вермонт? Хотя год-два – и здесь разрешат геям жениться, да и по всей стране тоже. Так что вперед… Гостей позовем – знакомых всех, охотников. Приглашения закажем… Как тебе темно-синие с вензелями, белой атласной бабочкой в уголке и жемчужинкой? Ладно, дизайн потом продумаем. Главное, что написать… «Мы будем бесконечно рады видеть вас на нашем торжестве, посвященному счастливому событию…» И далее бла-бла-бла. А потом наши подписи на фоне двух колец… Опа, неувязочка: у женихов одинаковые фамилии будут еще до заключения брака. А почему – не знаешь, Сэмми? А я напомню – потому, что мы братья. БРАТЬЯ. А это значит, что ни сейчас, ни через много лет никто не поймет нас, никто не посчитает то, что мы делаем, нормой. И называется это инцест, ИНЦЕСТ. Мы не просто педики – мы извращенцы, больные уроды. Какой человек может к этому относиться без отвращения? Отец вообще бы нас убил – и правильно сделал бы. Да и Бобби тоже бы не обрадовался… - Давай о Бобби не будем, - наконец прорвался сквозь плотный поток желчных слов Сэм. - Знал он всё, давно догадался… - Да что ты мелешь? – почти уже орал Дин. - Да ты и сам это знаешь… Ну не слепой же он – не замечать ничего, когда чужие люди на раз просекают. Ты на себя со стороны посмотри – у тебя же такой взгляд бывает… Мне кажется иногда, что ты меня при всех завалишь, даже если народу полно вокруг. Да я не против – я и сам такой же… Иной раз взгляну на тебя - и все мысли только об этом… И ты хочешь сказать, что Бобби ничего в упор не видел? Да вспомни, когда мы к нему приезжали, он постоянно где-то подальше ошивался – ночевал чуть ли не на улице, хотя и дом был не такой уж маленький. Да и на охоту если с нами ездил – то только на своей машине и останавливался отдельно, никогда без стука не вошел… И потом, в качестве призрака – сколько он с нами был? Несколько месяцев… А теперь представь, что он мог увидеть тогда, когда мы не догадывались о его присутствии. И что, он как-то дал знать после, намекнул, что увидел нечто непотребное, негодование высказал или хотя бы удивление? Сэм постепенно заводился, уже не затрудняя себя в выборе слов, в сдерживании эмоций. - Тебе не остохуело себе врать? Ты пытаешься конспирироваться даже тогда, когда мы вдвоем, но это ни для кого давно не секрет, об этом известно всем нашим близким людям… И Элен знала, и Джо, и Кевин, и Джоди, и Гарт… Лиза, думаю, с самого начала предполагала, Амелия, так и не увидев тебя ни разу, обо всём догадалась, Бенни тоже не слепой и не дурак, до Чарли чуть ли не с первой встречи дошло. Да и Кас наверняка быстро осознал истинную природу нашей связи, тем более, прекрасно мог оставаться невидимым, находясь рядом с нами, в чем мы позже и убедились… Может, так и ненавидел меня первое время потому, что сам не против был занять моё место – и не на пару дней, как, скорее всего, у вас и случилось, а на постоянной основе. Я его взгляд недотраханного святоши до сих пор без истерики вспомнить не могу… Дин дернулся, словно хотел возразить, но промолчал, просто мотнул головой. Он как-то сник и осунулся, его злость испарилась, и страдальческая гримаса мелькнула на его лице, словно у него болел зуб. А Сэм всё не успокаивался. Годами накопленные обиды и недомолвки рвались из него, он выпаливал фразы так, будто выплевывал горькую и жгучую массу, которую долго пришлось держать во рту. - А насчет отца… Тут ты прав – он бы нас убил, и рука бы не дрогнула. Но только он сделал всё возможное и невозможное, чтобы именно так у нас сложилось. У нас что, была альтернатива влюбиться в кого-то еще, когда мы прекрасно знали, что любое место жительство у нас, в лучшем случае, на две недели? Да, иногда тебе удавалось с кем-то перепихнуться – но ведь не в каждом городке, где мы оседали, находилась девчонка, готовая прям с ходу выпрыгнуть из трусов при виде заезжего красавчика. А меня секс без каких-либо чувств и не интересовал никогда. А первая девочка, которая по-настоящему меня зацепила, оказалась чудовищем. Вы бы с отцом ее убили, скорее всего, если бы она до этого не зарезала свою мать, чтобы спасти мою жизнь, и не сбежала из города. Но спустя много лет ты убил всё-таки Эми. Может, ты сделал это еще и потому, что когда-то я в первый – и единственный раз! – попросил у тебя совета по поводу того, как подкатить к девчонке. И не надо снова рассказывать о том, что ты меня не ревновал никогда. Мы оба знаем, как оно было на самом деле. Сэм выдохнул, остановился. Его ощутимо потряхивало от нервного возбуждения. Дин стоял с окаменевшим лицом, опустив глаза, так сжав кулаки, что короткие ногти до крови впились в кожу, но не произносил ни слова. - У меня ведь никогда никого не было, кроме тебя, - уже тише продолжил младший Винчестер. - Ни друзей, ни приятелей, ни девчонок, ни соседей, ни родственников. Единственный праздник был, когда отец нас к Бобби отвозил. Я так хотел тогда, чтобы он нас у него никогда не забирал – но проходило несколько недель - и он возвращался. Я его ненавидел порой за то, что он с нами делал – особенно с тобой. Щенятам и котятам обычно больше любви достается, чем нам в нашем счастливом детстве. Так что к нему я ничего, кроме страха и неприязни не испытывал. Для тебя он хотя бы героем был, а для меня – тюремщиком и дрессировщиком. Да и у тебя самое светлое время было, когда он тебя в заведение Сонни сдал за то, что ты еду для меня воровал, перед этим избив на моих глазах. И ничего мне не говорил о том, где ты. Мне тогда 12 было, а я ночами лежал и думал – хочу умереть сегодня. Пусть всё закончится… Ты же мой мир был, моя семья, моя религия, моя жизнь. Кем я мог восхищаться, кого мог боготворить, к кому еще мне бы захотелось прижаться и не отпускать никогда? И да, о ком еще я мог мечтать по ночам? Не было у меня никогда никакого другого варианта – да и у тебя тоже. И когда впервые заметил твой ТАКОЙ взгляд – я не знал, то ли я сошел с ума, то ли умер и оказался в раю. Но потом – эти взгляды – их становилось больше и больше, и сомнений уже не было. И я решился… Сэм замолчал, он почти задыхался. По его лихорадочному, почти сумасшедшему взгляду можно было понять, что он продолжит, выскажет даже то, о чем и обычные пары редко говорят. Для них же с Дином подобные темы были абсолютным табу, но Сэму было сейчас плевать на все запреты и молчаливые договоренности. В глазах старшего Винчестера застыла обреченность. - Мне поцелуев и обнимашек, может, лишь пару месяцев хватало, а ты боялся пойти дальше… Но ведь от меня так просто не отделаешься, да, Дин? И когда ты первый раз трогал меня там… помнишь тот причал?.. когда я кончал тебе в руку, уткнувшись в твою шею – это было самое чудесное из того, что может испытать человек – я так думал… Но потом ты впервые отсосал у меня… а тот отель помнишь?.. И тогда мне на самом деле показалось, что я умер. Нет в мире ничего такого, что можно сравнить с теми моими ощущениями. А после ты так долго не решался сделать то, о чем я мечтал больше всего на свете… Ты не хотел причинить мне боль, принести вред. И мне снова пришлось всё сделать самому - так, чтобы тебе уже некуда было деться… Я помню твои глаза, когда ты впервые вошел в меня – в них страсть боролась с ужасом… Но я не позволил тебе остановиться. И на Земле, наверно, не было еще такого осторожного и нежного любовника. Я и боли почти не чувствовал – только бесконечное счастье и невыносимое наслаждение… А когда ты закричал, кончая, совсем немного отстав от меня – именно тогда я понял, ради чего появился на свет. Да и ты чувствовал нечто подобное – и не пизди, что это не так. И потом мы ощущали это каждый раз, когда занимались любовью. Да, то, что ты упрямо именуешь «это», что назвал уродством и извращением – и есть любовь. И мне по хую, насколько она неправильная, запретная, больная, паталогическая… Лучше в наших проклятых жизнях ничего не было. И важнее ничего не было. И чем дальше, тем больше мне кажется, что это не мы боремся со злом, не мы противостоим чудовищам, бесам, ангелам, всему сверхъестественному и невозможному, даже чистилищу, небесам, аду, Богу или там Сатане, Смерти. Это наша любовь способна развеять непроглядную тьму и преодолеть любую силу. Если бы не она – и вселенной бы этой давно не было. Сэм замолчал, тяжело глотая воздух. Дин тоже не произносил ни слова – не было заметно даже, что он дышит. Где-то посреди монолога Сэма он опустился на кровать и теперь сидел, неподвижный, словно изваяние, глядя прямо перед собой сухими остановившимися глазами. Уже совсем тихо Сэм продолжил: - Я не буду больше пытаться ночевать с тобой, если ты этого не хочешь. Можешь даже вновь начать прыгать по чужим койкам, пытаясь сделать вид, что мы обычные братья, если это тебе так необходимо. Но не вздумай никогда больше принижать наши отношения, считать их чем-то грязным и постыдным. Не смей. Я говорю это тебе единственный раз, но если такое повторится – я уйду, и ты меня не вернешь. Сэм вышел, неслышно прикрыв за собой дверь. Дин так и остался сидеть, сцепив руки на коленях. Он вдруг понял, что в комнате воцарилась мертвая тишина – часы почему-то остановились.