Mortis ex machina

      На кухню зашёл парень лет двадцати пяти с короткими спутанными тёмно-рыжими волосами, бородкой и синими глазами. В глаза бросилась его одежда: запачканная рубашка из грубого льна, подпоясанная верёвкой, на которой висит топорик, и кожаные штаны. Он подвешивает над печью свою добычу — двух кроликов и фазана. Я смотрю на свою руку, в которой секунду назад находился нож, но сейчас из неё вылетают маленькие оранжевые светлячки, окружающие парня. Теперь он тоже кажется смутно знакомым. Будто друг твоего друга, с которым ты однажды виделся на каком-то совместном мероприятии. Кажется, я даже могу вспомнить его имя… — Шон! — раздался женский голос с улицы. Юноша встрепенулся и пошёл на выход. Моя коса тащит меня за ним.        Снаружи с обеспокоенным выражением лица стоит полная женщина бальзаковского возраста в длинном простом платье, поверх которого надет фартук, испачканный мукой и пятнами. Я осматриваюсь: дом Шона стоит на окраине небольшой деревушки, почти в самом лесу. Деревня выглядит опрятно, но будто из семнадцатого века, даже по меркам деревни. Неужели Смерть может перемещаться в прошлое? — Шон, ты видел Гэвина? — что-то в речи женщины мне кажется странным. Охотник задумчиво почесал подбородок. — Что, дети снова ходили играть в лес? — с их речью что-то действительно не так. Спустя пару секунд до меня доходит: они говорят на незнакомом мне языке. Он похож на ирландский или шотландский. Но, отчего-то, я полностью понимаю их. — Да, но они все вернулись, кроме моего Гэвина, — причитала женщина. Шон ободряюще улыбнулся ей. — Не бойся, тётушка. Волков тут давно уже нет. Я поищу его. — Ох, ещё дети говорили, что с ними играла ещё одна девочка. Должно быть, из соседней деревни прибежала. — Хорошо, тётушка, и её поищу, — юноша мягко развернул женщину прочь. — Ты не волнуйся, отдохни пока. — Да какое там, мне же ещё пирог запечь нужно, — вздохнула она. — Когда найдёшь Гэвина — заходи на чай с черничным пирогом.       Какое-то время мы бродим по лесу. Я терпеть не могу природу. Точнее, не могла. Это стало гораздо терпимее теперь, когда насекомые перестали обращать внимание на меня, корни не мешали идти, и даже усталости я не чувствую. Несколько грачей с любопытством рассматривают меня, хотя другие птицы и животные меня игнорируют. Видимо, все врановые видят Смерть.       Шон наоборот, чувствует себя полностью в своей тарелке. Он быстрым проверенным шагом обходил места, популярные у детей: запруда, полянка с цветами, малиновые кусты, небольшая пещера, изрисованная углём и ягодным соком. Но мальчика нигде нет. — Крра? — вопрошает у меня грач, склонив голову набок. Я объясняю ему про пропавшего мальчика. Грач улетает и возвращается через минуту, роняя на меня какую-то игрушку. Шон подбирает и рассматривает её: это маленький деревянный солдатик с оранжевым плащом из листика дуба. — Любезный Грач, где вы нашли это? — спрашивает у птицы парень. Не успела я задаться вопросом, поняла ли его птица, грач каркнул и устремился в глубь леса. Мы с Шоном поспешили за ним.       Грач вывел нас к поляне и сел на стоящую там каменную арку-дольме́н. Шон застыл. Проследив за его взглядом, я замечаю спрятавшуюся за аркой девчушку: очень тонкую и хрупкую на вид, в белой рубахе до колен, с красивым усеянным веснушками лицом, большими медовыми глазами и длинными рыжими волнистыми волосами, украшенными венком из васильков и одуванчиков. Девчушка с задорной улыбкой смотрела на Шона, потом показала ему язык и исчезла, пройдя через арку.        Шон развернулся и побежал к деревне. Забежав в дом, он упал на стул и, закрыв лицо руками, мелко задрожал. Я снова вижу плёнку, по которой пробегает рябь, и касаюсь её.       Маленький Шон очень любил лес. Он часто играл там, даже когда остальные дети расходились по домам. Он исследовал следы зверей, ловил руками непуганную рыбу в пруду, подражал птичьим крикам, искал красивых жуков, собирал ягоды, грибы, орехи и лесной салат и запекал их на костре. Ему нравится природа. Ему нравится играть в охотника-егеря.       Мама часто говорила, что в лесу водятся опасные духи, но Шон никого опасного не встречал. Только ту рыжую девочку с медовыми глазами. Она тоже любила играть в лесу и прекрасно ладила со всеми животными. Они встречались в лесу только ранней осенью. Остальное время девочка жила с мамой и бабушкой, где не было детей. Она часто жаловалась, как ей там скучно, и просила Шона пойти с ней, чтобы они могли играть. И однажды мальчик согласился.       Но когда он уже стоял с девочкой у каменной арки, детей нашла его мать. Она стала кричать на них, встав между сыном и девочкой. Шон сильно испугался и отказался от того, чтобы идти с подругой. Ей это не понравилось. С нечеловеческим рыком девочка бросилась вперёд, вгрызаясь острыми клыками в руку его матери. Женщина закричала и бросила в девочку что-то, от чего девочка завопила и прыгнула в арку, исчезая. Шон долго плакал и просил прощения, а мать успокаивала его, попутно рассказывая, почему нельзя верить роду фей. И как можно с ними бороться.       И сейчас Шон, вспоминая учения матери, собирал сумку: соль, опилки холодного железа, верёвка, хлеб. Напоследок он повесил на пояс короткий украшенный янтарём нож с отливающим синим лезвием, и снова устремился в лес. Остановился охотник возле залитой заходящим солнцем полянки, на которой подозрительно идеальным кольцом росли грибы. Шон насыпал вокруг него другое кольцо солью, не окончив его с одной стороны, скрыв соль под желтеющей травой. В центр круга он положил кусок хлеба, после чего спрятался в тени под деревом.        Проходит минута, десять, час. Пока я, заскучав, рассматриваю птиц (а грачи с любопытством — меня), к хлебу, настороженно озираясь, подлетает маленькое существо. Гуманоид размером не больше ладони, с неестественно длинными тонкими конечностями и оранжевыми крылышками стрекозы. На овальном личике два больших черных глаза, крошечный, едва заметный нос и большой рот от уха до уха. Одето существо в примитивную накидку из осеннего красно-рыжего листа, подвязанную травинкой, и шлем из черепа какого-то грызуна. Подлетев к хлебу, оно облизнулось и вгрызлось в угощение. Шон бесшумно подкрадывается и заканчивает круг соли и снова прячется. Когда существо покончило с едой оно попыталось улететь, оно врезалось в невидимую стенку и начало в панике метаться, как насекомое в стеклянной банке. На свет с непринуждённым видом обычного прохожего вышел Шон. — Человек! Человек, помоги! — закричало существо. Его мерзкий высокий голос напоминал скрежет стекла. Охотник задумчиво потёр подбородок. — Наверное тебя за дело заперли. Вдруг я тебя выпущу, а ты злым духом обернёшься? — Нет-нет-нет! — существо сделало зигзаг и снова ударилось в стенку. — Выпусти меня, что угодно сделаю! — Мне нужно мальчика найти, что в лесу потерялся. Найдёшь его? — парень показал существу солдатика. В глазах летуна промелькнула тень узнавания, и он согласно кивнул. Шон стёр ногой границу круга соли, и существо мгновенно скрылось в листве. Охотник подождал несколько секунд и пошёл к арке-дольмену.       У арки летун вёл упирающегося мальчика лет семи с медными волосами, из которых торчали ветки и листья, и конопатым лицом. Завидев Шона, мальчик вырвался и побежал к нему. — Глупый ребёнок! — пропищал летун. — Забрёл в Дом Зимы! — Я не забрёл!.. — возразил мальчишка прежде, чем охотник закрыл его рот. — Спасибо за помощь, господин пикси, — поклонился Шон, но летун его не слушал. — Мне нужно найти, кто меня запер. Ух, он поплатится! — зло прожужжало существо, скрываясь в арке. Благо, пикси забывчивы и ветренны. Он забудет об этом не позже завтрашнего рассвета. — Не хочу домой, хочу играть с той девочкой! — жаловался Гэвин. Шон, словно старший брат, гладил его по голове, успокаивая. — А как же тётушка? Она пирог испекла. Не могу же я один его съесть.       Мальчик улыбнулся и начал успокаиваться, как из-за спины раздался капризный голосок: — Нет! Он будет играть со мной! Я так хочу! — сказала выходящая из арки рыжая девчушка. — Не волнуйся, Иней, я поиграю с тобой завтра, — предложил Гэвин, но девочка замотала головой. — Нет! — девочка топнула ножкой, и трава вокруг нее пожухла, цветы завяли. — Будет играть со мной или не будет играть вообще! — Гэвин, беги домой, — прошипел Шон вставая между мальчиком и Иней. Мальчик с сомнением посмотрел на охотника, не понимая его тревоги, но всё же развернулся домой. Девочка странно исказилась и рванула к парням.       Сдавленный крик. Гэвин развернулся и увидел, как живот Шона насквозь проткнула рука Иней. — БЕГИ! — крикнул охотник. Мальчик со всех ног понёсся к деревне.       Иней достала руку и брезгливо стряхнула с неё красные ледышки. Шон достал банку с опилками и, сорвав крышку, бросил ей в девочку. Там, где железо касалось её кожи, появлялись болезненные волдыри. Девочка завопила. Её глаза увеличились и почернели, рот разверзся от уха до уха, как у того пикси, и заблистал сотней бритвенно острых зубов, из спины выросли оранжевые крыля бабочки. Девочка впилась зубами в шею охотника. Шон хрипло вскрикнул и воткнул нож в её живот. Иней отшатнулась. От боли она не могла даже вдохнуть. Из раны бурля и шипя капала чёрно-красная кровь. С трудом удерживая крыльями баланс, девочка ушла через арку.       Время. Я подхожу к Шону, распластавшемуся по земле. Лёд на его животе стремительно таял, ускоряя потерю крови. Грудь затряслась в кашле и вскоре опустилась навсегда. От тела отделяется пузырь с оранжевым огоньком. Лезвие моей косы протыкает пузырь и забирает душу.       Я подбираю окровавленный нож, вытираю его о траву и вешаю на пояс. Если эти вещи привели меня сюда, значит они должны быть важны для Смерти. Я оглядываюсь, но по прежнему нахожусь в залитом заходящим солнцем лесу. Значит, надо искать другой выход. Я осматриваю дольмен: на необработанном камне под слоем мха вырезаны грубые картинки крылатых людей, причудливых зверей и… Снежинки? Если задуматься, пикси упоминал, что Гэвин забрёл в дом Зимы. Я всматриваюсь в арку: по ту сторону виднеется тот же лес в оранжевом закатном свете… Нет, что-то не так. Деревья там золотые не от солнца, а от… осени? Трава жухлая, листва облетает, камни покрыты изморозью. Я прохожу через арку…       …И оказалась в красивом, будто нарисованном осеннем лесу. На оранжевых рябинах алели грозди ягод, меж кустов не прячась растут большие грибы, из-за деревьев выглядывают зайцы и белки, ходящие на двух ногах. Мимо меня проскочила трёхвостая лисица, и спешащие за ней чёрные псы едва не врезались в меня, но, заметив в последний момент, заскулили и разбежались. В этом мире меня, значит, видно.       Неподалёку сидит и плачет та девочка — Иней. Кожа её красная, но уже не облезает, рана в животе медленно затягивается. Заметив меня, она испуганно взвизгнула, но, поняв, что я не несу ей угрозы, осторожно подошла. — Вы ведь не за мной? — Нет, — облегчение в глазах девочки сменяется конфузом. — Тогда вы, наверное к бабушке? — Да, — вырывается из моего рта раньше, чем я могу что-то сообразить.       Девочка зовёт меня жестом за собой. Пока мы идём к её бабушке, те немногие, кто встречаются на нашем пути, бьют ей поклоны. Вскоре мы подходим к красивому деревянному домику-избушке. Девочка открывает дверь и пускает меня вперёд. Внутри было уютно и чисто, в печи тлел огонь, пока за окном на ночном фоне плавно опускались снежинки. Сидящая за столом женщина, похожая внешне на Иней (в её человеческом обличии), одетая в коричневое домашнее платье с вышивкой. Увидев меня, она встрепенулась, но девочка жестом её успокоила. — Она хочет встретиться с бабушкой. — Хорошо. Меня зовут Мороз, — грациозно поклонилась женщина. — Я вас отведу к матушке.       Матушка оказалась дряхлой старухой, что сидела на чердаке в крошечной комнатушке, раскачиваясь в кресле-качалке, глядя слепыми глазами в окно, за которым бушевал буран. На её ноги накинут шерстяной плед, на плечах — белая кружевная шаль. Единственным источником света была лучина, стоящая на небольшом столике. — Матушка, к тебе гостья.       Старуха ничего не ответила, лишь указала на такой же дряхлый стул. Мороз поклонилась и вышла из комнаты. Некоторое время мы со старухой молчали и смотрели в окно, окаймлённое желтыми шторами. — Э-эх, — произнесла наконец старуха. — Так мало времени осталось… Скоро оттепель уничтожит моих белых пчёл и снимет мои кружева… — Скоро? — я смотрю в окно на бушующий в кромешной тьме ветер. В голову приходит мысль: — А ведь у людей даже осень не наступила. — Да-а, — проскрипела старуха. — С незапамятных времён мы с Лето делили этот мир. Но лишь полгода каждая из нас царствует. И каждая хочет, чтоб её полгода длились дольше. Оттепель убивает мой снег, моя Иней убивает ее цветы. Мороз сковывает реки, прогоняет мошкару, Тепло приносит паводки, выманивает голодных зверей из спячек. И каждый раз, когда одна из нас делает шаг, другая отвечает на него своим. На каждого зверя всегда есть охотник. Но что есть охотник для всех живых? — Сме… — стоп, нет. Очевидный ответ не значит правильный. Смерть сказал что-то об этом, когда давал мне поручение. — Всех живых убивает сама жизнь, не так ли? Смерть — это то, что наступает по её окончанию.       Старуха не ответила. Спустя очень долгую полную оглушительного молчания минуту, она указала в окно. Я встала чтобы рассмотреть, что привлекло её внимание. В этот момент, старуха сдёрнула шторы, накрывая меня жёлтой тканью.