куда делся фаэтон

      Всю неделю Антон находится в абсолютном, по его мнению, раю. Просыпается запутанный в пышном одеяле и простынях. Иногда в квартире Арсения, иногда — в своей. Разницы особой не чувствует, ведь как только начинает пытаться выбраться, ощущает, как тёплая рука Попова обхватывает живот и притягивает ближе.       Как Арсений шепчет на ухо «доброе утро» так мягко, так нежно, что все кости в теле обмякают от удовольствия.       Как Арсений целует сначала родинку на носу, а потом губы. Кажется, этот алгоритм никогда не изменится теперь.       Каждое утро, когда Антон, заваривая кофе, отворачивается от Арсения, Попов, словно хитрый лис, подбирается сзади, обхватывает руками живот Шастуна и нежно кусает шею, почти целует.       Мягко зажимает губами кожу, а от них вибрациями прямиком к сердцу расходится тепло, и Антон чувствует. Чувствует, как плавится в его руках. И ведь знает, что завтра наступит новый день и Арсений провернет это вновь. Знает, что это происходит именно тогда, когда он отворачивается заварить кофе.       Но каждый раз это неожиданно.       Дни проходят невероятно быстро, пусть они и не вылезают толком из квартиры. Разве что погулять с Аидом да за продуктами. Антон себе не изменяет: идёт прямиком к быстрым завтракам, хватает шоколадные шарики, а потом к отделу с молоком. Арсений под влиянием Антона позволил себе почувствовать себя ребенком. И в последние разы, когда они выбирались вместе в магазин, брал молоко с шоколадным вкусом.       Оба напрочь забыли о сигаретах и алкоголе. Антон не покупал ни то, ни другое уже как неделю, а у Арсения всё это время валялась половина пачки в бардачке, но он о её существовании не вспоминает.       Потому что и так по кайфу. Потому что всё и так, как в тумане, всё смазано, будто какой-то неумелый оператор не смог настроить фокусировку. А потому поцелуи на ночь смазанные, то в лоб, то в уголок губ, то в изгиб шеи.       Вечером Антон вспоминает о своей мечте расцеловать каждую родинку на теле Арсения и каждый день что-то заставляет его остановиться. Но он не прекращает пытаться. Каждый вечер и ночь начинает заново. А Арсений только и может, что выдыхать воздух в потолок в доброй улыбке и переплетать свои пальцы с пальцами Антона, чуть сжимая.       Арсений старается успокоиться после щекотки Антона, когда тянется к тумбочке за звонящим телефоном.       Антон не отводит от Арсения взгляд, замечая каждое изменение в выражении его лица. Внутри вспыхивает волнение, когда улыбка Попова напрочь стирается с лица. Тревога появляется тогда, когда Арсений говорит голосу в телефоне: «Я сейчас приеду». Его тон совершенно не радует, говорит он сухо, печально даже.       — Что случилось? — спрашивает Антон, когда Арсений убирает телефон от уха.       — Отец, — коротко отвечает Арсений, сбрасывает ноги с кровати на пол и протирает глаза тыльной стороной ладони. — Я ненадолго, — он оборачивается в сторону Антона и легко улыбается уголками губ.       Антон навязываться не хочет, но понимает, что Арсению в миг стало паршиво, а оставлять его одного в таком состоянии совершенно не хочется. Вот Попов мягко улыбается, что его хочется расцеловать, а в глазах такой пиздец, что хочется обнять покрепче и сказать, что всё в порядке будет.       — С тобой можно?       — Ты не хочешь это видеть, — выдыхает Попов, поднимаясь на ноги.       — Что-то мне подсказывает, что ты тоже.       Арсений молча берет свою футболку со спинки стула и быстро её надевает. Потом останавливается, оборачиваясь к Антону.       Лучше бы не оборачивался.       — Ладно, — легко пожимает плечами. — Но если что, то ты сам попросился.       Всё то время, пока они ехали в машине, Антона не отпускало болезненное ощущение того, что кто-то (и даже не отец Арсения) насильственно вытянул за уши из их приятного времяпрепровождения и вернул в суровую реальность.       В реальность, где Антон боится всех людей. В реальность, где Арсений считает их всех временными.       И улыбки стерлись с лиц окончательно, да притом не оставив после себя и следа о своём присутствии.       — Что с ним? — спрашивает Антон, когда кажется, что тишина вот-вот задушит.       — Напился.       — И часто такое бывает?       — Два раза в месяц стабильно.       — Ну… многие люди ведь время от времени напиваются, — говорит неуверенно, опасаясь за каждое сказанное вслух слово.       Напряженная атмосфера, повисшая в воздухе, своё дело выполняет отлично. Потому что если ещё пару часов Антон мог сказать Арсению любую глупость, которая только в голову придет, и при этом не бояться, то сейчас он осторожно выбирает слова.       — Ладно бы он просто напивался, он пристает к соседям с рассказами о своей жизни и несет полнейшую чушь.       Антон и сам в этом убеждается. Отец Арсения говорит много всего. Что-то про боевое оружие, что-то про камеру хранения, что-то про Север, и между всеми этими фрагментами есть какая-то едва уловимая связь. Однако Антон потерялся уже в первых двух предложениях. Но отец Арсения так убедительно вешает на уши всю эту информацию. Знаешь, что он лжет, но, сука, так убедительно, что хочется во всю эту ахинею поверить.       Зовут его Сережей, судя по словам Арсения. Сам же Сережа упирался, как ребенок, когда Антон спрашивал имя. И также, как обидевшийся ребенок, скрестил руки на груди, когда Арсений сказал, что его отца зовут Сережей.       За то время, пока Арсений искал на кухне таблетки, Сережа успел рассказать Антону миллион историй. А Антон только и делал, что смотрел на полку с детскими фотографиями Арсения и глупо улыбался.       Арсений даёт отцу таблетку и говорит запить водой, а потом кладёт подушку под его голову и заботливо накрывает одеялом. Молча возвращается на кухню, оставляя Антона наедине с Сережей.       Антон сидит на месте ровно до тех пор, пока не понимает, что Сережа уже спит. Тогда он поднимается и шагает в сторону кухни, где Арсений в полной темноте пытается запихнуть в стиральную машину все грязные вещи отца и при этом гневно выдыхает в пустоту. Лампочки здесь нет, телефон с фонариком никак не удаётся поставить нормально, а потому Арсений попросту смирился с тем, что всё придется делать в темноте и радоваться тому, что желтый свет уличного фонаря немного просачивается в помещение.       — Блять, — злится Попов.       Антон понимает, что Арсению паршиво. Просто, блять, паршиво. В темноте удаётся разглядеть, как Попова трясет.       — Давай я, — говорит Антон и кладёт руку на плечо Арсения.       — Не надо, это не твоя забота, — отмахивается Попов.       — Арсений, — тверже говорит Шастун. — Давай я.       Он чуть сильнее сжимает плечо и тем самым велит Арсению сесть на табуретку и дать разобраться самому. Антон садится на корточки и, стараясь забыть о своей неуклюжести, впихивает вещи в барабан стиральной машины, а потом быстро захлопывает дверцу, пока вещи не успели вывалиться.       Включает фонарик на телефоне и высыпает необходимое количество порошка в специальный отсек. Включает стиральную машину, выбирает режим, давит на «старт» и выключает фонарик.       Чувствует, как пальцы Арсения касаются запястий и, уверенно цепляясь, тянут к себе. Попов обхватывает руками талию Антона, а лицом утыкается прямо в живот, закрывая глаза. Антон зарывается длинными пальцами в волосы Арсения, слегка поглаживая.       — Люблю тебя, — шепотом говорит Арсений.       — Люблю тебя, — сообщает Антон.       Арсений теряется во времени. Теряется в Антоне. А в реальность возвращается только когда Антон шепотом говорит, что лучше бы уже ехать домой и ложиться спать, напоминает о том, что завтра, как-никак, съемки и лучше бы Арсению на них присутствовать.       Всю дорогу до дома Арсений в силах думать лишь о своём отце и том, что же всё-таки делать. Он каждый раз об этом думает, а потом, как только начинает забывать, отец напивается вновь, и так по кругу. Вспоминает о том, что к последним дням матери её рацион ограничивался водкой, вином и сигаретами. Думает об отце и чувствует, как по рёбрам словно наждачной бумагой проводят.       И вот они вновь лежат в постели, в своей уже привычной среде обитания. Арсений обнимает Антона за плечи, а тот в свою очередь кончиком пальца скользит по коже Попова, собирая все родинки на своём пути.       Арсений улыбается, наблюдая, как старательно Антон обводит пальцами каждую его родинку. Улыбается, потому что наконец-то чувствует легкость в собственных мыслях. Потому что рядом с Антоном он наконец-то по-настоящему радуется.       Антон уверен: он изнутри светится. Его пальцы, сколько он себя помнит, холодные, а теперь Арсений накрывает их своими ладонями и прижимает к губам, чтобы поцеловать. Теперь тепло просто по телу само собой рассеивается.       Антон уверен — любовь. Он позволил ей поселиться под ребрами, позволил остаться на неопределенный срок. Позволил существовать.       Какое-то время думал, мол, зря. Потом больно будет.       А теперь смотрит в добрые голубые глаза Арсения и понимает, что нет.       Не зря.       И зарывается носом в изгиб шеи, мягко целуя.