Тетрадка

Мы стоим на автобусной остановке и ты, прикрывая рукой глаза от солнца, разглядываешь находящуюся через дорогу, старую пожарную вышку.  — Тоже забросили?  — Давно уже. — отвечаю я, пиная валявшуюся под ногами смятую банку из-под пива. Мне нужно ехать в город, забирать машину из автосервиса и ты решил поехать со мной.  — Там интересно? — спрашиваешь ты, продолжая смотреть вдаль.  — Сверху весь район видно и часть города.- я подхожу к тебе и, также, пряча глаза в тень от руки, гляжу на единственное существующее здесь высокое сооружение. — Хочешь посмотреть? Железная калитка открыта и вросла покосившимся краем в землю, часть забора из металлической сетки наклонилась, но ее подпирает тополь, не давая окончательно упасть. Пустое поле территории захватила серая от пыли трава. На самом верху вышки есть деревянная будка с выходящими на разные стороны окнами. И раньше, тоже еще по шпане, если мы не хотели идти в школу, то забирались в будку, откуда были видны наши дома, и дожидались, когда в окнах погаснет свет,- значит, родители ушли на работу и можно спокойно возвращаться. Цепляясь за железные перекладины лестницы, забираемся наверх, и чем выше поднимаемся, тем сильнее становится ветер. Лестницу немного трясет и от каждого движения слышны глухие удары. В будке на полу валяются банки и разбитые бутылки, окурки, фантики от конфет- все то, что когда-то, несколько лет назад, было оставлено нами. Походу, больше сюда никто не приходит. Я высовываюсь в окно. Ветер свистит, треплет волосы и приятно обдувает лицо. Весь наш район лежит, как на ладони: от заправки на въезде, до завода, расположенного за твоим домом, откуда, целясь в небо, дымят чернотой трубы.  — Здесь ночью заебись. — я подкуриваю сигарету, глядя вниз. — Когда темно, а весь город светится, как рождественская елка. Ты пинаешь банку и наблюдаешь, как она летит, немного меняя траекторию от ветра.  — Блять, здесь этажей восемь будет. — задумчиво говоришь ты. — Если сорваться, то все, пиздец.  — Страшно? — я улыбаюсь, заметив, что ты пятишься от края.  — Нет. - пройдя мимо, останавливаешься возле окна.  — Видишь последний дом за деревьями? — я стою у тебя за спиной и смотрю, как ветер играет в твоих волосах. — Там Гольдберг жил, ну, или еще будет жить. — Не, не будет. - ты закуриваешь, щелкнув кнопкой зажигалки. Зажав сигарету в зубах, я присаживаюсь на край окна, наклонившись немного вперед. Ты разворачиваешься и замираешь в ступоре, уставившись на меня.  — Ты ебанутый? Нахера там сидишь?  — Так ты высоты боишься? — улыбаюсь, глядя на твою не совсем адекватную реакцию.  — А если пизданешься? — ты затягиваешься пару раз, делая шаг назад, потом в сторону, еще раз затягиваешься. Мне становится смешно, что ты так быстро спалился со своими страхами, хотя отрицать это будешь до последнего.  — Тебе же не страшно. — я выпрямляюсь, стряхнув вниз пепел.  — Блять, слезь оттуда. — в твоем голосе начинают проскальзывать истеричные нотки. Решив конкретно над тобой поиздеваться, держусь за доски по обеим сторонам окна и, вытянув руки, откидываюсь назад.  — Сможешь так?  — Долбоеб. - ты, заметно нервничая, топчешься на месте. И я в следующий момент, рывком подтянувшись, оказываюсь снова в будке, щелкаю пальцами перед твои лицом и медленно отклоняюсь спиной вниз, в последнюю секунду схватившись за доски.  — Сука ебанутая. — орешь ты. Подскакиваешь, выронив сигарету, и, вцепившись в мою в куртку, затаскиваешь обратно. В твоих глазах такой дикий, просто нечеловеческий ужас, что мне самому становится не по себе.  — Ты вообще тупой? — голос срывается. — Нихуя не соображаешь?  — Пиздец, ты истеричка. — еле заметно улыбаюсь, поправив стянутую вперед куртку.  — Пошли отсюда. — остановивишись возле входа, ты дожидаешься, когда я начну спускаться, и только потом слезаешь сам.  — Никогда бы не подумал, что ты боишься высоты. Я спрыгиваю с нижних перекладин на кучу песка, подняв пыльное облако. Оказавшись рядом, ты сходу бьешь кулаком мне по ребрам.  — Дебил. — снова начинаешь орать. — Долбоеб. Я пропускаю еще один удар в плечо. Достаточно больно, походу ты решил отработать на мне все известные приемы, причем в полную силу. Приходится закрываться. Ты не останавливаешься, пытаясь пробить блок справа, скользом попадаешь по голове, бьешь с ноги в голень.  — Придурок. — хватаешь меня за руки, стараясь открыть защиту и снова с правой прописываешь тройку. Я уже понимаю, что так просто ты не успокоишься и по любому покалечишь, если это все дальше будет продолжаться. Я на секунду открываюсь, бью пару раз в корпус. Ты не успеваешь среагировать и немного отходишь в сторону, но тут же опять кидаешься и, схватив меня за плечи, ставишь подсечку, пытаясь завалить. Я выворачиваюсь, ты меняешь положение и сам падаешь, запнувшись о мою ногу. Сажусь сверху, вжав тебя в кучу песка.  — Угомонись уже. — несильно бью по лицу. Ты вырываешься, машешь руками, стараясь меня задеть.  — Слезь, блять. — голос хрипит, ты закашливаешься. — Пиздец тебе. Дернувшись, немного сдвигаешься вперед и твой кулак проносится мимо, но я вовремя уворачиваюсь и, не зная, как по-другому успокоить, на этот раз сильнее бью тебя в лицо. Из носа струйкой пошла кровь, стекая вниз по щеке. От неожиданно брошенной тобой горсти песка, глаза начинает колоть. Мелкие крупинки забиваются под веки, неприятно царапая и мешая смотреть. Я поднимаюсь и ты резко вскакиваешь, вытираешь рукавом кровь.  — Долбоеб. — больше не орешь, голос совсем сорвался. — Конченный. Разворачиваешься и быстро идешь к калитке. Я с трудом открываю глаза, опускаю голову вниз и пытаюсь проморгаться. Под ногами лежит железный орел. Походу я сорвал его с твоей куртки.  — Рих. — ору тебе вслед. Ты остановился уже на выходе, оглянулся, зажимая пальцами нос. Я подхожу и молча протягиваю его тебе на ладони. Ты какое-то время также молча смотришь то на меня, то на руку и твой взгляд, снова холодный, как обычно, меняется всего на секунду, становится по-детски удивленным. Но мне достаточно этой секунды, чтобы уловить его.  — Danke. — говоришь ты с зажатым носом, запрокинув голову.  — Пошли уже, а то автобус уйдет.- я слегка толкаю тебя плечом. — Следующий только через полтора часа будет. Мы еле протискиваемся в переполненный автобус. В салоне душно, не спасают даже открытые окна. Люди толкаются со всех сторон, давят, наступают на ноги.  — Чья сумка? — кричит кто-то спереди. — Кто сумку оставил? Хозяин отзывается с задней площадки и, забытое им барахло начинают передавать по верху, над головами.  — Можно поаккуратнее? — раздается женский писклявый голос. Надрывно кричит ребенок; у сидящей на сиденье рядом с окном бабки, из сумки истошно вопит кошка. В автобусе жутко воняет перегаром, ссаниной и дешевым одеколоном, от запаха которого начинает болеть голова. Найдя единственное свободное место, хватаюсь за поручень, ты стоишь ко мне спиной, одной рукой держась за спинку сиденья, а другой все еще зажимаешь нос. Можно сказать, что тебе повезло- ты хотя бы не чувствуешь всех этих умопомрачительных ароматов. Глаза до сих пор режет от песка и мне приходится постоянно вытирать непроизвольно наворачивающиеся слезы. Ты наваливаешься на меня и вплотную прижимаешься задницей. Пытаясь немного отстраниться, делаю небольшой шаг назад, насколько это возможно, но ты снова жмешься.  — Хватит шоркаться. — тихо, чтобы никто не услышал, говорю я.  — Это я шоркаюсь? — ты отвечаешь во весь голос. — Ты совсем стыд потерял? Сам трешься своим достоинством. Стоявший около нас мужик, повернул голову и уставился с интересом. Ты, обернувшись, с улыбкой, громко добавляешь:  — Ну не расстраивайся ты так, все наладится. Вроде бы взрослый уже, а ноешь, как девка. От людей стыдно.  — Заткнись. — я пытаюсь сдержать смех и опять вытираю слезы. — Или тебе еще раз нос сломать? Пассажиры смотрят на нас, как на долбоебов.  — Я догоню. — говоришь ты, когда мы почти подошли к сервису, и переходишь на другую сторону улицы.  — Желтую вывеску видишь? — пытаюсь перекричать шум проезжающих мимо машин. Ты молча киваешь в ответ.  — Туда зайдешь, только не потеряйся. Вскоре ты возвращаешься, я до этого уже успел рассчитаться и остается только забрать машину. Ты больше не зажимаешь нос, кровь засохла на лице.  — Можно он у вас умоется? — спрашиваю у мастера.- А то нормально ходить совсем не умеет, ноги не держат, всю дорогу лицом в землю падает.  — Opel Record B, шестьдесят шестого года? — спрашиваешь ты, открывая дверь в салон.  — Типа шаришь? — бросаю окурок под ноги, вдавив ботинком в асфальт.  — Типа да. — ты быстро устраиваешься на сиденье и начинаешь оглядывать все внутри. — У нас раньше тоже Opel был, только шестьдесят третьего. Я, кстати, водить умею. Дашь прокатиться? Некоторое время я думаю, недоверчиво глядя на тебя, хрен знает, как ты водишь. Не исключено, что после этого уже никакой автосервис не поможет.  — Если только по трассе, когда за город выедем. — после некоторых размышлений, все-таки соглашаюсь. Ты довольно улыбаешься, демонстрируя идеально ровные зубы, но вдруг что-то вспомнив, шаришь в кармане джинсов.  — На вот, закапайся, а то заебал ныть. И, кинув мне на колени капли, отворачиваешься в окно. Я сижу в темноте на подоконнике с закрытыми глазами, ощущая теплое приятное прикосновение легкого ветра. Дымится зажатая между пальцами сигарета, не давая мне полностью потерять связь с реальностью. Вокруг: только ночной воздух; тишина, изредка нарушаемая далекими звуками еще не уснувшего района; и большая, полная луна- всегда одинаковая, всегда неизменная в своих чертах, похожая на мертвое испуганное лицо, смотрит вниз из черного пространства неба. Утром снова рано вставать, но сна нет. Наполняющие голову мысли прогоняют его. Ты специально купил эти капли, когда отлучился на время. Улыбка сама собой появляется от воспоминаний и меня тянет к тебе. Я не осознаю, что конкретно. Может, это и не совсем правильно, может, я просто гоню, но именно сейчас нестерпимо хочется тебя увидеть. Не знаю, зачем, но только бы увидеть, хотя бы на секунду заглянуть в твои холодные, насквозь пронзающие, глаза. И я решаюсь. Сползаю с подоконника, быстро обуваюсь и, на ходу натягивая куртку, покидаю давящий мрак квартиры. Лунный свет мягко ложится под ноги, освещая дорогу; и, свернув за угол общаги, я продираюсь сквозь заросли акации к трамвайному пути. Впереди, в нескольких метрах, мимо меня, промелькнула чья-то тень. Шаги быстро удаляются и, наконец выбравшись на открытое пространство, при лунном свете удается разглядеть силуэт. Твою походку и уже почти безупречную военную выправку, даже ночью, даже издалека, просто невозможно не узнать. Ты идешь по рельсам, держа в руке что-то, похожее на канистру. Меня начинает распирать от интереса и я тихо направляюсь следом, держась ближе к кустам, чтобы в любой момент можно было незаметно затеряться. На какое-то мгновение ты останавливаешься и, поставив канистру на землю, закуриваешь. Мне приходится резко шагнуть в сторону и присесть. Вовремя. Ты оглядываешься, вслушиваясь в тишину, и, быстро схватив свою ношу, снова идешь. Рельсы заканчиваются, дальше- только поле и яблоневая аллея, ведущая к дому Гольдберга. Ты сворачиваешь, но не на саму дорогу между деревьями, а обходишь ее сбоку, по полю, утопая по колено в траве. Я выжидаю, когда расстояние между нами станет больше, и пробираюсь тем же путем. Большой дом окружает сирень и, подходя ближе, ты пригибаешься, и в таком положении движешься к самым кустам. На втором этаже горит свет. Некоторое время ты смотришь на окно и, убедившись, что все спокойно, начинаешь уже короткими перебежками, на полусогнутых ногах, обходить дом. Я следую за тобой, соблюдая необходимую дистанцию. Ты останавливаешься напротив еще одного окна, в котором также горит свет и, не шевелясь, внимательно наблюдаешь, почти полностью упав в траву за кустами. Окно занавешено шторой и в нем видны очертания чьей-то фигуры. Дальше скрываться уже нет смысла. Я тихо подкрадываюсь к тебе, но ты, услышав шорох, резко поворачиваешься всем телом и вскакиваешь, присев на корточки и упираясь руками в землю, в любую секунду готовясь сорваться с места.  — Блять.- тихо вскрикиваешь, уставившись на меня бешеными глазами. — Какого хера ты тут делаешь?  — Я тебя тоже самое хотел спросить. — шепотом отвечаю я, пригнувшись совсем низко к земле.  — Ты что, следил за мной? — ты явно не рад моему появлению и в голосе звучит нескрываемая злость.  — Можешь и так расценивать. — наблюдаю, как движется в окне фигура, рядом появляется еще одна. Ты снова занимаешь свою позицию снайпера, лежа животом на траве.  — Нахрена? — быстро посмотрев на меня, переводишь взгляд на светящийся в темноте желтый квадрат.  — Чтобы ты криво не въехал. Спалиться не боишься?  — Как, блять? Меня же никто не видел. — шепчешь ты, немного приподнявшись на локтях и задевая меня плечом. Я, повернув голову, пока ты отвлекаешься на окно, разглядываю тебя. Ты лежишь, вытянувшись во весь рост, чуть заметно прогнув спину, и в лунном свете хорошо различимы все очертания обтянутой джинсами задницы. И я ловлю себя на мысли, как тянет к ней прикоснуться и сжать до боли. Я быстро отвожу глаза в сторону, чувствуя, что в штанах становится тесно.  — Ты бензин на нашей заправке взял? — спрашиваю, стараясь отвлечься от лишних мыслей.  — Ну не из крана же.- отвечаешь ты, продолжая наблюдение.  — Значит ты, поджигая дом, не думаешь, что полицаи могут опрашивать заправщиков, кто в последнее время бензин покупал канистрами? Твой стеклянный взгляд внимательно скользит по моему лицу.  — И тебя, по любому, сдадут.- продолжаю я. — А с судимостью можешь навсегда забыть про военку. Ты молчишь, опускаешь глаза. Вижу, что соображаешь.  — Пошли отсюда. — я медленно отползаю, дожидаясь тебя в стороне.  — Тилль, ну это же неправильно. Сидя на рельсах, ты швырнул камень в стоящую напротив канистру.  — Почему я должен в своей же стране шкериться по кустам, скрываясь от тех, кто здесь вообще ни на что не имеет права, и не только здесь. Они вообще нигде не имеют никаких прав. Раньше бы никому, из нашего народа, и в голову не пришло прятаться от евреев. Зашли бы просто в дом и разнесли все к ебеням. А теперь складывается такое впечатление, что мы тут никто… Почему так? Ты вскидываешь голову и смотришь на меня так пронзительно, что кажется, будто от моего ответа зависит чья-то жизнь.  — Потому что сейчас не то время.- я присаживаюсь рядом. В зубах зажата очередная сигарета и дым оставляет приятную горечь во рту.  — Блять. — чуть не вскрикиваешь ты. — Все-равно они сдохнут. Пусть даже не сейчас, но я найду способ, как уничтожить этот мышиный выводок. И снова камень летит в канистру, отскакивает, глухо ударившись о шпалу. Поднимаешь лицо к небу и быстро проводишь рукавом по щеке.  — Ты что, плачешь? — я улыбаюсь, заметив влажный блеск глаз.  — Ебанутый что ли? Нет, конечно. - отвернувшись, делаешь вид, что разглядываешь что-то под ногами. Я достаю из кармана куртки конфету, которую еще на прошлой неделе стянул у Шнайдера.  — Держи, только не психуй, тебе не идет. Ты всего мгновение удивленно смотришь на меня и взгляд снова застывает.  — Хватит со мной обращаться, как с малолеткой. — сквозь зубы говоришь ты и, схватив конфету, прячешь в карман. Ты, и правда, сейчас похож на ребенка, которого рано загнали домой и не выпускают на улицу, но в твоем случае- не дали сжечь людей.  — Надо что-то делать, но что именно? — немного помолчав, произносишь ты. Закуриваешь, мелькая в темноте огоньком сигареты.  — Придумай что-нибудь, не тупой вроде. Я поднимаюсь, беру канистру и, открутив крышку, аккуратно лью на обе рельсы, стараясь меньше расплескивать по сторонам.  — Зачем это? — ты с непониманием наблюдаешь за мной. Через минуту две узкие огненные дорожки режут ночной мрак и ты, как завороженный, медленно заходишь в горящий коридор, замираешь, дойдя до середины, и с совершенно безумной улыбкой, оглядываешься по сторонам.  — Мир в огне. — твой крик разносится вокруг и устремляется в бескрайнюю черноту неба. — Скоро все эти твари отправятся по рельсам смерти. И смех, чистый и звонкий, как хрусталь, повисает в воздухе, на серебристых лучах луны.  — Конечно, можно пробраться ночью в этот сраный дом и всех перебить, но… — ты делаешь короткую паузу, взмахнув рукой. — Оказаться потом в тюрьме из-за десяти штук и лишить себя возможности в дальнейшем истреблять их тысячами-глупо. Развалившись в кресле у открытого окна, ты уже почти целый час вслух разрабатываешь план по осуществлению своей идеи.  — Только когда в военке будешь комиссию проходить, не пиздани что-нибудь подобное. Лежу на диване, закинув руку за голову и слушаю тебя. От внезапно навалившегося сна, глаза закрываются сами собой, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы окончательно не провалиться в его объятья.  — Сам знаю, мог бы и не говорить. — откидываешься на спинку, вытянув ноги и, вдруг резко впиваешься в меня взглядом. — А как ты вообще узнал, что я пойду к Гольдбергу?  — Никак. — сонно отвечаю я. — Пошел к тебе и ты сам по пути попался.  — А что хотел то? — ты не отстаешь, продолжая в упор смотреть мне в глаза.  — Да так, не помню уже. — я даже не знаю, как сказать тебе правду и приходится врать наглым образом. — Погулять, наверное. Этот вариант тебя вполне устраивает и, довольно улыбнувшись, ты отворачиваешься, глядя в окно. И я засыпаю под твои долгие рассказы про высшую расу и чистоту нации, под постоянные цитаты Гитлера и какие-то отдельные фразы из речей Геббельса.

***

Прихожу домой и падаю на диван от усталости. Этой ночью удалось поспать всего пару часов. Ты уснул в кресле, лежа головой на подлокотнике и накрывшись курткой. Собираясь, наконец, нормально выспаться, потягиваюсь, занимаю удобное положение, но доносящийся с улицы крик, рушит все мои планы.  — Тилль. — ты стоишь во дворе, уставившись в окно и, не дожидаясь, снова орешь. Приходится подниматься и тащиться за ключом. Быстро взбежав по лестнице на второй этаж, настежь распахнув дверь, ты с ошарашенным видом влетел в прихожую.  — У тебя есть градусник? Даже забыл про свое обычное приветствие.  — Где-то должен быть.  — Сестра заболела, температура походу, а мы градусник найти не можем. — сбивчиво говоришь ты, топчась на месте. Я долго роюсь в шкафу, в надежде, что мать, когда переезжала в город, не забрала его с собой. Все-таки с трудом получается отыскать. Ты быстро хватаешь, убираешь в карман и, ни слова не говоря, выскакиваешь в подъезд.  — Тилль. — зовешь уже снова с улицы. Выглядываю в окно.  — Я к тебе позже зайду. — разворачиваешься, почти бегом, пересекаешь двор и скрываешься в кустах за общагой. Небо затянуло черными, тяжелыми тучами. Разряженный воздух замер, предвещая скорую грозу. Ты вернулся до начала дождя, когда за окном уже совсем стемнело. Все с тем же ошалелым видом, но уже с какой-то неописуемой радостью во взгляде, забрался на подоконник, свесив ноги вниз, закурил и стянул куртку, бросив в кресло.  — Я тебе потом градусник верну. Ты снова начинаешь говорить на свои излюбленные темы. Я уже успел выспаться до твоего прихода и теперь опять, до самой ночи, могу слушать сказки про Рейх.  — Пиздец, погода поднасрала. Глядя в окно, ты высовываешь руку под крупные капли. Свет из окон первого этажа падает на асфальтовую дорожку и на черные лужи, по которым, как в кипящей воде, скачут пузыри.  — Можешь у меня ночевать.- я вижу, что ты не горишь особым желанием тащиться домой по дождю.  — Нам до утра сигарет хватит? — это, видимо, единственный вопрос, который тебя действительно волнует.  — Должно. — заглядываю в пачку. — У меня еще половина. Так что по этим моментам всё ровно.  — Но только на этот раз, если я останусь у тебя, буду спать на диване, а то в кресле не удобно. — улыбаешься ты. От твоих слов в голову снова закрадываются откровенно пошлые, тайные мысли.  — Тогда нам придется спать вместе. На одной подушке и под одним одеялом. Раскладываю диван и ты, сняв майку и джинсы, остаешься лишь в трусах. Фигура просто идеальная, похоже, как и все остальное в тебе: накачанные плечи и руки, плоский живот, манера держать осанку. Я усаживаюсь в кресло и наблюдаю, как ты, по пояс забравшись под одеяло, крутишься, выбирая удобное положение, и укладываешься на бок, подмяв под голову подушку. Но сегодня тебя надолго не хватило, ты засыпаешь почти сразу, как только лег. Мне наоборот, как всегда, не спится. Выключаю свет, привариваю на кухне кофе и возвращаюсь обратно, присев с сигаретой на подоконник. Дождь закончился и прохладный, свежий воздух после грозы пахнет травой. Мертвое, испуганное лицо луны снова выглянуло из мрака ночи, озарив все вокруг своим серебряным светом. Вечно холодная, застывшая с одним выражением, луна никогда не меняется, и ее обратная сторона всегда остается скрытой от глаз. С последней затяжкой выбрасываю вниз окурок и, раздевшись, ложусь рядом с тобой, на расстоянии, стараясь не прикасаться. Тяну на себя одеяло, но только так, чтобы хватило укрыться. И я любуюсь, глядя на твои черные, слегка дрожащие ресницы и идеально четкие контуры губ. Сон приходит незаметно, плавно накрывает теплом и отключает сознание. Просыпаюсь, резко открыв глаза, и замираю, чувствуя, как ты, вплотную прижавшись, вовсю трешься об меня задницей и чуть слышно прерывисто дышишь. Я не шевелюсь, притворяясь, что сплю и жду, что будет дальше. Но тело предательски сдает, реагируя на твои движения моментальной эрекцией. Ты просовываешь руку между нами, трогаешь мой член и слегка сжимаешь. Не выдержав, немного приподнимаюсь, опираясь на локоть. Ты поворачиваешь голову и смущенно смотришь на меня.  — Тилль, это неправильно. Твой голос изменился, как и взгляд, став тихим и мягким. Я рывком разворачиваю тебя на спину, вжав в диван, и запихиваю руку в трусы. Ты вздрагиваешь, судорожно хватаешь ртом воздух. Наклоняюсь ниже, ощущая на губах твое горячее, обжигающее дыхание.  — Мне страшно. — тихо постанываешь, прикрыв глаза.  — У тебя это в первый раз? — чуть сильнее сжимаю твою плоть.  — Да. Ты толкаешься членом мне в ладонь, скользя по собственной смазке, и, обхватив рукой за шею, притягиваешь к себе, проникая языком в рот, но через мгновение отстранившись, начинаешь слегка покусывать губы. И я окончательно схожу с ума, ощущая, как ты всем телом дрожишь подо мной. Но приходится подниматься и идти в ванную за кремом, оставив тебя.  — Ты куда? — немного испуганно спрашиваешь и садишься, прикрывшись одеялом.  — Ну ты ведь не хочешь, чтобы было больно. — улыбаюсь, заметив блеск в твоих глазах.  — А так больно не будет? — ты заметно напрягаешься, глядя на брошенный на диван тюбик крема.  — Не бойся, тебе понравится. Убираю в сторону одеяло и стаскиваю с тебя трусы. Ты откидываешься на спину, увлекая меня за собой, опять целуешь, на этот раз долго, то оказываясь языком во рту, то облизывая губы.  — Поворачивайся. — шепчу тебе на ухо, прикусив мочку. Ложишься на живот и, взяв тебя за бедра, приподнимаю, ставя в нужную позу. Мне в этот момент с трудом верится во все происходящее- в то, что можно так просто погладить тебя по заднице, сжать и шлепнуть, и я все это делаю. Выдавливаю крем на ладонь, растираю между твоих ягодиц.  — Точно не будет больно? — вздрогнув, оборачиваешься на меня через плечо.  — Расслабься.- снова пошлепав по заднице, кидаю открытый тюбик на пол. Осторожно проникаю в тебя пальцем, ты чуть подаешься вперед, но не соскакиваешь. Нащупав небольшое уплотнение простаты, слегка надавливаю, вырвав приглушенный стон. Продолжаю, и ты замираешь, больше не дергаешься.  — Как хорошо. — тихо говоришь и голос начинает сбиваться. Также аккуратно вставляю второй, сильнее растягивая. Ты, шумно вздохнув, сжимаешь руками подушку. Внутри все влажно от крема и пальцы без труда входят глубже. Меня начинает бросать в жар и, ненадолго освободив тебя, снимаю трусы. Притягиваю к себе, скользя членом по горячей коже. Мышцы плотно обхватывают головку и ты вскрикиваешь.  — Ты же сказал, что не будет больно. — оглядываешься, закусывая губы.  — Не зажимайся. Провожу рукой по животу и, взяв твой член, начинаю дрочить. Чувствуя, как узко внутри, становится все труднее сдерживаться, чтобы резко не засадить полностью. Ты постепенно расслабляешься и я двигаюсь, ускоряя темп. Ты стонешь все громче, шире раздвигаешь ноги, выгнув спину, извиваешься подо мной гибким телом. В лунном свете различимо каждое твое движение, каждый изгиб, притягивающий взгляд своей идеальностью. Ты поворачиваешь голову и, улыбаясь, смотришь на меня.  — Тилль, это так охуенно. Я дрочу тебе, пока ты, вцепившись в простыню, не кончишь мне в руку. Разрядка наступает быстро, пробежав дрожью по спине, горячо выплеснувшись в тебя. Я ложусь рядом и ты, все еще прерывисто дыша, прижимаешься ко мне, закинув сверху ногу.  — И откуда вдруг такое желание появилось? Я смотрю, как в полумраке блестят твои глаза.  — Какое? — изобразив удивление, гладишь меня по плечу.  — Потрахаться. — улыбаюсь в ответ.  — Вообще то у меня было другое желание.- немного подумав, говоришь ты. — Просто хотелось узнать, какой он у тебя.  — Узнал? — я еле сдерживаю смех. Ты молча киваешь, укрыв нас обоих одеялом. Будильник срабатывает в шесть и, противно попискивая, вырывает из сна. Ты встал раньше и теперь сидишь на подоконнике с сигаретой в зубах, натирая железного орла другим рукавом куртки. Я какое-то время еще лежу, пытаясь осознать, реально ли все было, или тупо приснилось. Все-таки реально, это подтверждают валяющиеся на полу трусы. Потягиваюсь и, поднявшись, подхожу к тебе. Ты, не отрываясь от своего занятия, мельком глянул на меня, пронзая привычным холодом.  — Ты хоть оденься. — в голосе не осталось ничего схожего с тем, что слышалось в нем ночью: только безэмоциональная четкость. — А то отморозишь, потом будешь ходить и звенеть. И почти сразу уходишь, даже не допив кофе, а я как обычно, стою у окна и смотрю тебе вслед. Этой ночью мне все-таки удалось увидеть обратную сторону луны.