Грешница

Жемчужные лучи заключенного в железные прутья туч солнца щекочут бескрайние поля. Две десятилетние девочки лежат на светлом гравии берега Роуз-лэйк, болтая ни о чем и наслаждаясь красотой неба. Ведь настал один из редких моментов, когда сплошная черная пелена не душит лежащую над головами бесконечность. – А вон то облако похоже на ангела, – мечтательно говорит та, что в очках с круглыми стеклами, указывая пальчиком в вышину. Ее волосы черны, как смоль. В ее глазах всегда стоит серый утренний туман. Уголки тонких губ разбегаются в улыбке с налетом легкой грусти, как у всех воспитанниц приюта Святой Агаты. – Мэйбл? – Да, Кэнди? – ее подруга поворачивается к ней. На медно-каштановых волосах мелькает блик. Ярко-зеленые глаза смеются, но глядят внимательно. И Кэнди, завороженная, видит в них свое отражение. – Ты веришь в Бога, Мэйбл? – Я… – Пайнс теряется. Через мгновение хмурится, закусывает губу, не в силах скрыть внутреннюю борьбу. Но вскоре находит душевное равновесие и, воровато оглядевшись, на выдохе произносит: – Ты ведь никому не расскажешь? – Господь мне свидетель, – этого достаточно для обеих. Даже для Амабэль. – Если Бог, которого никто из ныне живущих на самом деле не видел, есть, то почему он допустил все плохое, что с нами произошло? – Мэйбл почти спускается на шепот, летние глаза болезненно блестят. Туманные же – с каждым словом все больше расширяются, пока их обладательница проникается безмолвным страхом, что все, чему их учили, – на самом деле, ложь, а вера – единственное, что у нее осталось, – химера. – Если он всемогущ и всепрощающ, почему позволяет ей истязать нас? Я верю, Кэнди. Но моя вера – это сомнение… – Амабэль! – в темном зеве дверей приюта Святой Агаты стоит монахиня. В оловянных глазах обычная для нее печаль. – Подойди ко мне, дитя. Мэйбл вздрагивает всем телом. Она же не могла слышать! Ведь верно? Битая шея вспоминает о боли. Кулаки сжимаются. Почему ее, Амабэль Пайнс, не могут оставить в покое даже в день рождения?! Но девочка не может ослушаться. Иначе будет худо. Она давно усвоила этот жестокий урок. – Да, сестра Деметрия, – Пайнс стискивает зубы и следует за держательницей приюта во мрак. – Удачи, Мэй, – одними губами шепчет Кэнди. – Куда мы идем? – решается спросить Амабэль. Тихо, но твердо. Смотрит на свою сопровождающую. И не видит лица. Вместо глаз, носа и рта – бесцветное полотно. Миг, и Пайнс снова на берегу Роуз-лэйк. Вместе с Кэнди. Небо цвета безлунной ночи забыло, что такое солнце. Раскидистая ива у самой воды обратилась в голый бездушный скелет. Кэнди глядит куда-то вдаль, отвернувшись от Мэйбл. – Кэнди, что происходит? – паника начинает царапать первыми колючими искрами. Амабэль боится, что у подруги тоже больше нет лица. Кэнди медленно поворачивается к ней всем телом. Тонкие губы и аккуратный нос на месте, но туманные глаза пустые, безжизненные. – Они зовут меня, Мэйбл. Я должна, – шелестящие слова комкают барабанную перепонку. – Должна что? Кэнди? Кэнди?! – Пайнс срывается на крик, видя, как черноволосая, не отворачиваясь и не отрывая от нее взгляда, идет в озеро. Никогда воды Роуз-лэйк не были так темны и холодны. Амабэль пытается бежать к водяной кромке, чтобы поймать подругу и остановить безумие, но не может сдвинуться ни на сантиметр. Она спотыкается, падает, ползет, роя ногтями землю, но все тщетно. Она прикована к месту. А на середине озера лопаются последние пузыри. – Нет! Кэнди! – отчаянно воет Мэйбл, захлебываясь ужасом и безысходностью. Ее руки измазаны теплой алой жидкостью. Она зачарованно смотрит на ладони – пентаграммы кровоточат.

***

– Эй! Эй! Просыпайся, меченая! Хватит уже орать! – кто-то с нечеловеческой силой трясет Амабэль за плечо. Открыв глаза, Пайнс не сразу понимает, где находится. Потрескавшаяся и потускневшая белизна низкого потолка. Тоскливые светло-голубые стены. Пасифика Саусвест у ее постели со своими прихвостнями Беатрис и Сарой. На щеках – горячая влага. «Не досмотрела. Не уберегла», – звенит в тяжелой голове. Не осталось никаких внутренних ресурсов на поддержание маски спокойствия и силы. Мэйбл подносит к мутным глазам свои руки. – Да на месте твои пентаграммы, Дьявол своих слуг не забывает, – даже с гнусным оскалом лицо Саусвест остается красивым. Пасифика Саусвест – одна из причин, по которым жизнь Пайнс можно считать невыносимой. Она – это правильные черты милого лица, тщательно прорисованные умелым художником. Сизый дым от пожара в небесах глаз. Идеальная кожа, белеющая фарфором. Густые светлые волосы лимонного оттенка, струящиеся до середины спины. Но лимонный – цвет жестокости. Пасифика Саусвест – это унижения и подколы. Вечное стремление заполнить гнилую пустоту души чужими страданиями. Только что скрывается за маской ненависти? – Пошла ты, – в пьяном полубреду цедит Амабэль, прогнав слезы. – Забываешься, – шипит страшнее гадюки Пасифика, подавшись ближе к той, кого с первого дня их знакомства нарекла своей соперницей. Ее безотчетно бесит все в этой святоше Пайнс, начиная со звонкого голоса и заканчивая ее постоянной тягой к… свету? Волокно нервной сети накаляется от пробежавшей по ней тысячи ампер – разряда жгучей злости и свинцового бессилия. Разрушительная энергия готова освободиться, выплеснуться в загустевший от напряжения воздух… Но вкрадчивый скрип двери развеивает наваждение, отрезвляя обеих девушек. Сестра Деметрия, гневно сверкнув оловом глаз, подлетает к не пришедшим в себя воспитанницам. Первой подстраивается под ситуацию Пасифика. – Сестра Деметрия, Амабэль приснился кошмар, она кричала, я только хотела ее разбудить, а она нагрубила мне, – в чистом голосе растерянность и обида, бесстыжие серо-голубые глаза широко распахнуты. Саусвест подчеркнуто тяжело дышит. Кажется, еще мгновение, и заплачет. – Это правда, – встревает рыжеволосая Беатрис. – Это так, Амабэль? – монахиня поворачивается ко второй участнице событий, вопросительно приподняв бровь. Рубцы на ее щеке уродливо рассекают бледную кожу. Пайнс стискивает зубы. Ее воротит от ядовитого лицемерия всех и каждого в опостылевшей комнатушке. Мэйбл не будет унижаться. Решение будет принято не в ее пользу при любом раскладе. Этот урок она тоже усвоила. – Да, – отвечает девушка, в который раз ломая себя. – Амабэль, Пасифика, – Деметрия с фальшивым смирением глубоко вздыхает и начинает наставлять. Только особые повелительные металлические ноты в спокойном голосе выдают ее суть. – Вы – сестры. Вы одни друг у друга на этой грешной земле. И вы должны уметь прощать. – Да, сестра Деметрия, – нестройным хором отвечают Саусвест и Пайнс. – Приводите себя в порядок. И, Амабэль, после зайди ко мне. Помолимся. Сердце убегает в горло, и Мэйбл чувствует, что ее мутит, несмотря на все ее внутренние установки быть сильной. Становится так тошно, что пронзительный взгляд злобных серо-голубых глаз не ощущается от слова совсем.

***

Руки дрожат, как на холоде. Этот холод идет из сердца Пайнс. Костяшки сбиты в кровь. На ладонях наливается уродливым фиолетом окружение длинных красных полос. Правое плечо будто выбито из сустава. Деметрия откладывает трость в сторону. Слез нет, только мысли о деле – защитный механизм, выработанный годами. Но внутри очередной кусочек бессмертной души отправляется в Ад. Мэйбл опять сомневается в Боге. Но никто не узнает, ведь верно? Пайнс судорожно всхлипывает. Она заранее знает ответ на следующий вопрос. Но не задать его не может. Потому что так вызовет ненужные подозрения. И, надо сказать, не беспочвенные. – Извините… Могу ли я выйти в город? Другим девочкам позволено, и мне ведь тоже раньше разрешали, а то, что случилось с Кэнди… – Пайнс стремится выдать все на одном дыхании, но ее обрывают. Так предсказуемо. – Нет, Амабэль, – голос Деметрии каленый. На ее лицо наползает тень. – Твоя вера недостаточно крепка, девочка. Ты начинаешь забывать о том, что случилось восемь лет назад, когда я вырвала тебя из когтей Дьявола! – Я помню об этом. Вспоминаю каждый Божий день! – девушка злится. Боль возвращается с новой силой. Ну нет! Она не заплачет! Следующие слова соскальзывают с языка против воли. – Поэтому я до сих пор здесь! – Строптивица, – монахиня скорбно качает головой. Но на ее губах болезненная улыбка. – Похоже, в твоей жизни стало слишком мало боли. – Что? Нет, я… – Амабэль теряется. Ей больно. Ей страшно. – Не противься. Боль лишь приближает тебя к Богу, – Деметрия убивает расстояние между собой и Пайнс. Справедлива ли она по отношению к Звезде? Нет. Но рисковать тем, что уже достигнуто, и тем, что только предстоит, она не имеет никакого права. «Кровь… Пролито слишком много крови. Но то дела уже минувших дней – неизбежное на пути к задуманному, к тому, что было предначертано еще до твоего восхода, Звезда. Ты – мой грех, девочка. Но и мое искупление». – Не забудь принять таблетки, Амабэль.