Грешница

– Я так и знала, что ты ведьма, Пайнс! Теперь ясно, где ты все время пропадаешь. Изящные руки скрещены на груди. Уродливая усмешка искажает милое лицо, отражается в шальных сизо-голубых глазах. Пасифику Саусвест переполняет мрачное торжество. "Шах и мат, мисс невинность и смирение! Я знала, в нашем время нельзя быть святой – не выживешь!" Мэйбл замирает, чувствуя, как спрут ужаса оплетает все ее существо. В первую секунду ей даже кажется, что все не реально – что ее подсознание просто шутит с ней… Но нет. Саусвест стоит перед ней, ухмыляется. Лимонные волосы блестят на солнце ее силы. Пасифика растягивает момент превосходства, упиваясь своей неожиданно обретенной властью. Вот она – кульминация застарелого конфликта. Мэйбл молчит. Она не будет умолять. И это подтачивает терпение Пасифики. В руке Саусвест мерцает лезвие. – В детстве ты не хотела играть со мной, меченая, ты отвергла мою дружбу! – Пасифика подлетает к Пайнс. Подносит перочинный нож к ее лицу, чтобы та видела каждую зазубринку прохладной стали. Чтобы Мэйбл поняла: детские игры закончились. Амабэль молчит, стиснув зубы. Гордо приподнимает подбородок. Она не покажет слабости! Даже если это будет последнее, что она сделает на грешной земле. А Саусвест… ну не убьет же она ее, в конце концов! А все остальное можно выдержать. Раны затянутся, шрамы зарубцуются… – Что ж, сейчас у тебя будет возможность наверстать упущенное. Если не пикнешь, я сохраню твой маленький секрет, если же нет… – Пасифика картинно вздыхает. Мэйбл Пайнс – загнанный зверь. А загнанные звери опасны как никакие другие. Она резко выставляет правую ногу и делает выпад с целью отобрать нож. Но попытка защититься оканчивается провалом. Пасифика уклоняется и делает подсечку. Амабэль оказывается не готова к такой прыти соперницы. И в следующую секунду растягивается на полу. Прямо под Саусвест. Мэйбл рычит от безысходности, зубы стираются друг о друга. Потому что Амабэль страшно. Но она скорее продаст душу, чем покажет это это. Она сжимает и разжимает кулаки, ища выход. Ищет и не находит. Пасифика наступает Пайнс на левое запястье. Мэйбл шипит страшнее кобры. Кипучая злость омывает ее отрицающее страх сознание. – Как недальновидно, – Саусвест качает головой, улыбаясь, как ребенок, получивший долгожданный подарок. – Но я не откажусь от своих слов! Правила игры те же, – Пасифика отодвигает рукав на прижатой к полу руке Пайнс. – Не смей прикасаться ко мне! – выплевывает Мэйбл. – Бог не простит тебе этого! – Губы Саусвест растягиваются, точно резиновые. – А мне плевать на него, – она переходит на шепот. – Точно так же, как и ему плевать на нас. Ты будешь страдать так же, как когда-то страдала я! Мэйбл вырывается, хрипит. Кажется, еще чуть-чуть, и зубы сотрутся в крошку. Воют нервные окончания. Боль облизывает левое предплечье. Вместе с лезвием, что гуляет по коже, пьет девичью кровь. Ведьма Ведьма В е д ь м а Это слово незамысловатым багровым узором украшает тонкую руку. Когда лезвие дарит последний завиток букв, Пасифика произносит: – Я от своих слов не отступаю. Я никому ничего не скажу про тебя, меченая. И ты тоже будешь молчать. Только Саусвест не испытывает никакого морального удовлетворения. Она чувствует лишь усталость, оставляя в зеленоватом полумраке библиотеки свою поверженную противницу. Гнилая пустота души разрастается еще сильнее. Но Пасифика ни о чем не жалеет. Хоть и ощущает горьковатый привкус разочарования. В себе. В том, что не получилось в очередной раз упиться изумительной болью. Если страдала она, то почему не страдают другие? Мэйбл опустошена. Рука плачет алым соком. Только оставшись наедине с пылью и книгами, безмолвными свидетелями ее слабости, она позволяет слезам выйти наружу. Пайнс прижимает к груди колени, обнимает их и какое-то время сидит, недвижима. Отчаяние весенним ручьем утекает из ее искалеченной души. И с каждой каплей становится легче. Весна – время обновления. Амабэль умеет быстро переключаться. И жить дальше вопреки всему. Думать о хорошем. Например, о том, что Саусвест ее не выдаст, о том, что завтра состоится встреча с Диппером.

***

Здание архива – допотопная постройка, крашенная в бежевый цвет, зараженный городской серостью. Мутные стекла точно слепые глаза. Краска на стенах местами облупилась, обнажив красные, а кое-где и черные, кирпичи, будто синяки и царапины на человеческом теле. Мэйбл зябко пожимает плечами, вспоминая о вчерашнем инциденте в библиотеке. Порезы на перевязанной руке отзываются ноющей болью. В е д ь м а – Мэйбл, ты в порядке? – обеспокоенно спрашивает Мэйсон. Его подруга сегодня гораздо более молчалива, чем в их первую встречу. Она бледна, а под ее покрасневшими глазами темнеют круги. – Тебе холодно? Дать куртку? А может, в "Обед Жирнушки"? Я напою тебя зверобоем… Мэйсон не привык о ком-то заботиться. Но беспокоиться об этой девушке было как-то… правильно. Он не испытывал к ней романтических чувств, но ощущал себя рядом с ней так, будто после долгой дороги вернулся домой. Жаль, что его сестра умерла. Он бы хотел, чтобы она была похожа на Мэйбл. А Амабэль? Она впервые за этот день улыбается, потому что есть человек, который искренне за нее переживает. Диппер замечательный. Она могла бы легко влюбиться в такого, но откуда-то знала, что им суждено быть названными братом и сестрой, друзьями, но никак не возлюбленными. – Все нормально, Дип, – внутри бегут волны живительного тепла. – Спасибо.

***

– Итак, вас интересует информация обо всех рожденных летом 1999 года, я правильно поняла? – бойкая молодая блондинка в очках на пол-лица настолько шустро перебирает папки, что от мелькающих фамилий и дат у Мэйсона и Мэйбл рябит в глазах. – Один момент… ага… сейчас я все выдам в лучшем виде! И ву а ля! – Спасибо, Милисент, – кивает Диппер, скользнув взглядом по бэйджику архивариуса. Щеки последней заметно розовеют, но она лишь улыбается в ответ. – Ты ей понравился! – восторженно шепчет Амабэль. – Мэйбл, не говори глупостей! – тихо отвечает ей Мэйсон, в напускном возмущении пряча смущение. Милисент симпатична. Убрать бы очки да распустить бы волосы… – И вообще… Мы здесь по важному делу! Прошерстив выданную папку, Мэйсон нашел копию хранящегося у Стюартов свидетельства о смерти своей сестры, Анабэль Пайнфилд. Однако про себя он не обнаружил ни строчки. Но как же так? По словам его приемных отца и матери, он родился в этом городе! Мэйбл отыскала копию собственного свидетельства о рождении, в котором была ссылка на неких Мартина и Алексию Пайнс. – Извините, Милисент, вы точно уверены, что выдали все данные? Просто я родился летом 1999 года в этом городе, а никакой информации об этом нет, – Мэйсон устало потирает переносицу. Милисент выглядит озадаченной, но через секунду в спрятанных за толстыми стеклами синих глазах отражается озарение. – Понимаете, мистер… – Стюарт. – Мистер Стюарт, – кивает девушка. – Семь лет назад у нас случился пожар, в результате которого мы лишились многих документов. Приношу извинения… – Не стоит, – Мэйсон разочарованно вздыхает. – А не могли бы вы поискать для меня информацию о семье Пайнфилдов. Родителях этой девочки, – Диппер показывает Милисент свидетельство о смерти сестры. – Конечно, очень постараюсь помочь. Грустно, когда не знаешь о собственных корнях, – понимающе кивает блондинка. И обращается к Амабэль: – А что интересует вас, мисс? – Мартин и Алексия Пайнсы. Родители вот этой девушки, – Мэйбл предъявляет свое свидетельство о рождении. – Поняла. Про Пайнфилдов Милисент не находит абсолютно ничего. Зато обнаруживает свидетельство о смерти четы Пайнс. В графе "причина смерти" стоит прочерк. Алексия и Мартин оставили в наследство дочери лишь собственные могилы. Горечь скребется в сердце до уродливых царапин, разочарование кислотой разъедает надежды. Мэйбл хотела найти этих людей, заглянуть им в глаза, спросить, какого черта они оставили ее против целого мира. Но в то же время в Пайнс поднимает голову облегчение. Ее родители не бросали ее… Нет, пожалуй, все к лучшему. Мэйсон кладет руку на плечо Амабэль, говоря: "Я с тобой". – Диппер, я должна их увидеть, – в зеленых глазах Мэйбл огонь решимости. – Не сходишь со мной на кладбище? Это недалеко. – Конечно.

***

– Знаешь, забавно получилось бы, если бы мы оказались братом и сестрой, – задумчиво говорит Амабэль, балансируя на поребрике. – Было бы здорово, но… таких совпадений в жизни не бывает, – грустно улыбается Мэйсон. – Ты прав. Тучи над головой – узловатый антрацитовый дым с белыми перьями, до которых успели дотянуться редкие солнечные лучи. В воздухе висят мириады водяных кристаллов. Душно, как перед грозой. Кладбищенская ограда – черные резные решетки, оплетенные железными лозами с изящными листьями, что никогда не увянут и не облетят. Как время не властно над природой из металла, так и сама жизнь не имеет влияния на тех, кто нашел последний приют за коваными воротами. Последние устало скрипят, пропуская Диппера и Мэйбл в обитель вечного покоя. "Смерть – необходимый шаг на пути к абсолютной свободе". "Нет, как бы ни была ужасна моя жизнь, я не выберу смерть своим избавлением, – хмурится Амабэль, вспоминая загадочного мистера Сайлента. – Нет гарантии, что в посмертии моей душе будет легче. Оттуда еще никто не возвращался, чтобы рассказать всю правду. Да простит меня Бог за подобные размышления". Стюарт и Пайнс идут мимо каменных крестов, за которыми прячутся мрачные тени. Бесчисленные невидимые глаза безмолвно наблюдают за чужаками. Кое-где догорают утратившие свежесть алые и желтые бутоны. Цветы тоже заочно мертвы. Невдалеке тянется к небу часовня. Друзья почти доходят до нужного участка, когда до них доносятся голоса. Мэйсон и Мэйбл прячутся за белокаменным зданием склепа и прислушиваются. Двое мужчин раскапывают могилы. Когда рядом с крестами набирается приличная горка земли, один из них говорит: – Готово, Рамирез. Выгружаем по одному. Они достают гроб и несут его к черному фургону. Возвращаются. Мужчина, которого назвали Рамирезом, крестит пустую могилу и бормочет подобие молитвы. Его напарник демонстративно закатывает глаза. – Рамирез, ты прям как бабы с лавочки у подъезда! Кончай заниматься ерундой! Пошли за вторым! – Это чтобы запутать мертвецов, – говорит Рамирез, пропустив колкость мимо ушей. – Чтобы они не увязались за нами. Мужчины достают еще один гроб и помещают его туда же, куда и первый, – в багажник фургона. Садятся в машину и уезжают. – С ума сойти! Черные копатели! – потрясенно шепчет Мэйсон. – Об этом надо рассказать? – неуверенно спрашивает Амабэль. – А смысл, – пожимает плечами Диппер. – Это не наше… – Стюарт останавливается напротив крестов и замирает с открытым ртом. – Мэйбл, посмотри! Разграбленные могилы принадлежат Алексии и Мартину Пайнсам, ушедшим из жизни тринадцать лет назад.