Весна, лето, осень, зима и снова весна

В выходные Аня не выходит из дома из лености, отсутствия прогулочного настроения на фоне пасмурного вида за окном и мыслей. Аня представляет: вот она зайдёт в кабинет к первому уроку. Стас уже будет сидеть там. Она ему улыбнётся? Аня вспоминает, улыбается ли она ему каждое утро перед уроками. Кажется, нет… Нет, точно нет, потому что перед уроками она только кокетливо-трусливо поглядывает на него. Тогда Аня войдёт в класс, невзначай посмотрит на него. Если он тоже на неё посмотрит, то она улыбнётся ему краешком губ. (Аня поворачивается к зеркалу и улыбается себе краешком губ. Лицо её неожиданно симпатично и мило, как она и добивается. Для закрепления она снова поворачивается и снова улыбается — идеально.) Если он не будет смотреть, то она сделает такое движение головой, чтобы никто — и она даже — не подумал, что она специально оборачивалась к последней парте третьего ряда. В утро понедельника Аня в горчичном платье и тёмно-красных колготках. Аня слишком мила, а в своём милом обличии она невиннее, чем можно вообще-то о ней подумать. Вряд ли такой вид обозначает дополнительное привлечение внимания юношеского пола к своей персоне. Аня стоит перед зеркалом уже в зимней длинной куртке, в не зашнурованных ещё ботинках и держит у губ розовый блеск: красить или не красить, красить или не красить… Если покрасит, то это точно привлечёт внимание хотя бы Таньки, которая всегда обращает внимание, когда Аня красится. Если не покрасит, то-о-о… Аня не находит альтернативы, а если бинарное противопоставление не создаётся, то и думать нечего. Губы Аня всё-таки красит, опаздывает на две минуты от первого звонка, делает движение, по которому ничего непонятно, потому что Стаса сегодня нет и не будет.

***

Две недели погоды не сделают, — думают ученики, когда уходят на больничный за неделю до каникул, тем самым увеличивая себе выходные в два раза. За две недели можно отстать от параллельного класса настолько, что придётся всё продолжать аж в сентябре, — говорят учителя, сравнивая содержание учебника, старые свои конспекты уроков и план в электронном журнале на год. Вскоре Аня признается мне, что эти две недели были для неё самым долгим ожиданием, которое она, влюблённая дурочка, сама себе выдумала. Сейчас эти две недели — настоящее для Ани, но творимое Стасом будущее. Стас не здесь: не в той больнице, не в этом городе — может, и правда у какого-то врача, решающего судьбу сустава Стаса, но на деле Стас там, где он особо не бывает. Стас в чертогах своих мыслей, и это не комок гениальных идей-снов Дали или автобиографичных интерпретаций самой себя Кало. У Стаса вакуум, белая комната без висящего велосипеда, пустое начинание пути Цицерона. У Стаса прошлое забыто и потеряно. Настоящее растянулось на полгода, с ночи тридцатого на первое. Стас боится мечтать, представлять будущее, но он словно уже в тех мечтаниях, и упустить их отчего-то страшнее, чем никогда уже не начать ходить без костылей. Стас не верит в преображение людей после неожиданных событий судьбы (не потому ли, что всё в этом мире ожидаемо?), но он человек внимательный, и эта внимательность касается и внутреннего себя тоже, чтобы не заметить, каким он всё-таки… стал? становится? станет здесь и сейчас? Под конец двухнедельного отпуска в Москве с редким посещением отчима и матери Родченко даже радуется такому исчезновению, чувствуя себя наконец по-настоящему отдохнувшим и правда выздоравливающим со времён мая. В первый для него учебный день он уже по привычке приходит достаточно рано и садится за последнюю парту. По ощущениям какое-то чёртово дежавю по прошедшей осени, только у подготовленных зрителей даже не возникает желания подойти к нему. Тоха с шумом садится за общую парту. — Ну чо, как? — интересуется он. Тоха сближается с сестрой Стаса (а Стасу кажется, что сестра только таким, как Тоха, и представляла себе младшего брата), и этот факт ему позволяет узнавать о здоровье друга даже в те времена, когда сам друг ничего и никого знать не желает. — Тебе же теперь можно и в нашу больничку ходить? — Типа того, — пожимает плечами Стас и чешет белый, затянувшийся на половину своей прежней длины шрам на веке. — Не знаю, на самом деле. Упражнения выполняю, сустав уже сам готов срастись, а они со мной нежатся, как будто мне за пятьдесят и каждая царапина отнимает у меня годы жизни. Пора оставлять завещание. Тоха фыркает-усмехается и просит не забыть упомянуть верного друга. С первым звонком он достаёт из рюкзака два сборника экзаменационных заданий: один специально захватил для Стаса, да никак не удалось передать. Попутно он поясняет, что прежние 36 вариантов, которые велись со времён 10 класса, успели доделать за время отсутствия Родченко. У Стаса возникает желание остаться на второй год, нежели стерпеть эти четыре круга ада школьника уже через несколько месяцев. Но мысли об учёбе, как часто это бывает, заменяются мыслями о любви. О влюблённости? Аня опаздывает на две минуты от второго звонка и наскоро присаживается за свою парту. Аня так запыхалась, что очевидно не смотрит никуда, кроме дна своей сумки, где выуживает такой же сборник триколор. Таня тянется к уху Ани и быстро горячо шепчет, как всегда любит шептать, не обращая внимание ни на окружающее вокруг, ни на принципы этикета. Но разумеется, Стас догадается, о чём может сказать одна подружка, чтобы в ответ у второй вытянулась спина и появилось еле удерживаемое желание обернуться. Аня и правда не оборачивается ни разу, и это, по не уловимым для Родченко ощущениям, откликается неприятным чувством предательства. И со звонком Стас уже не видит особой важности высиживать до последнего ученика в классе, так что он подхватывает с крючка трость и — Аня в этот момент уже вот-вот собирается обернуться и наконец-таки улыбнуться ему — выходит под громкие комментарии Антона о намечающихся событиях: предстоящей школьной дискотеке, январских пробниках и каком-то предпрофильном экзамене, который важен и обязателен к прохождению всем. Никто не может устоять от любопытства взглянуть на Стаса, который издаёт однотонный периодичный стук. Стас ходит с тростью, и представление, что он старше всех в этой школе, возвращается к его амплуа [бывшего] кумира школы. — Пошли побыстрее уже, я в туалет хочу, — говорит Таня, будто бы только у Ани ключ к этому туалету или будто бы по одиночку в туалеты не ходят. Аня не изменяет себе в медлительности, но Таня наспех сама собирает ручки одноклассницы в пенал и тетрадки-учебники в стопку. Аня покорно сбрасывает всё в сумку. К концу учебного дня Аня и представить не может, как ей со Стасом, таким привлекающим внимание всех и каждого, не удаётся пересечься — словно его сегодня просто нет. Он заходит в кабинеты практически со звонком и выходит раньше, чем Аня вспоминает о завершении урока: что-что, а выпускной класс заставляет держать себя в ежовых рукавицах, чтобы забывать о переменах, еде, отдыхе. Но Стаса, кажется, никто не замечает: одноклассницы разве что теперь не шугаются костылей, одноклассники показательно указывают на своё непонятное преимущество, учителя придерживаются тактики «меньше обращать внимание — не вызывать большего дискомфорта». Но стена, возведённая школьным обществом, никогда не устоит всеобщего любопытства. — А чо Родченко? — перед последним за день уроком задаётся вопросом одноклассник. — Всё никак на третий этаж не поднимется? Вокруг него поднимается смех. Отсталые от классного коллектива гогочут себе в локти и пытаются раздуть шутку уже в своих кругах, отличницы-заучки целомудренно осматривают друг друга в поисках неверной, умудрившейся посмеяться над такой жуткой шуткой. Но среди старшеклассников только атмосфера осуждений и сплетней. — Не, серьёзно, если ему костыли тростью заменили, всё, пиши пропало, — продолжает зачинатель. — Ага, у меня так дед упал, он потом с палкой ходил, пока не умер. — Ну Родченко вообще калека, конечно, — качают головой. — Ладно, нога, так ещё и глухой на ухо. Я как-то мимо него прошёл, у него волосы короткие были. Такое месиво — жопа орангутанга. По нахлынувшему потоку смеха второй словесный каламбур выходит для аудитории одобрительней. Разве что те самые отсталые только-только собираются интерпретировать её под задротский сленг, но не успевают раньше встающий в дверях Ани. — Ну ты-то у нас, Миш, спец по жопам, — фыркает Аня раньше, чем успевает вспомнить о своей стеснительности и воспитанности или задаться вопросом: «Что она может им сказать?» Из-за последних парт присвистывают. Улыбочка снискавшего признание слушателей Миши изменяет свой смысл с задорного на враждебный. — А я на защитника убогих не записывался просто, — отвечает он. — Мне за это натурой не платят. Кому-то едва удаётся сдержаться от смешков, ибо последующие секунды молчания предназначены для ожидания, что на это ответит Аня. Девушка бросает взгляд по классу, но поддерживающих глаз хоть кого-либо не находит. К счастью, глаза Тани не улавливает тоже, потому что сейчас у подруги чувство стыда, как будто это она стоит на месте Ани и гогочет о чужих несчастьях, как Миша. Впрочем, чувство противопоставления себя всему классу лишь увеличивает храбрость адреналина: ну, коль против всех, то и обобщений не стоит бояться. — Куда уж тебе… — медленно выговаривает Аня. — Тебе просто ничего не остаётся, как обсуждать всех, кого не попадя, особенно, кому ты можешь завидовать. Человеку давно на вас наплевать, — она замечает, как суживает глаза Миша, но относит этот жест к той же враждебности. Как в самых классических мультфильмах и комедиях положений, Аня не знает, что её ожидает сзади, — а вы всё продолжаете наседать и наседать, как будто он вам что-то должен. Не знаю, пожелать тебе хоть какую-нибудь личную жизнь, чтобы ты в чужую не лез, или, наоборот, оказаться полнейшим одиноким ничтожеством. Аня замолкает, а все в классе смирно отворачиваются к своим партам. В момент, когда девушка наконец понимает, к чему такое поведение одноклассников, она оборачивается одновременно со словами подошедшей только что учительницы: — Вы чего в дверях стоите? Звонок давно прозвенел, быстрее садитесь, — говорит женщина и, не дожидаясь, когда Аня нормально уступит дорогу, проходит мимо неё к доске. Вот-вот Аня хочет выдохнуть, осознавая, что преподавательница не услышала это словоизлияние, как на пару секунд ощущает дыхание у уха с другой от прошедшей женщины стороны и вздрагивает от шёпота: — Ну что, мы квиты? — ей кажется ли?, что её волос, собранных в хвост, за ухом касаются тёплыми губами всего-навсего на одно мгновение. В другую от неё сторону, глухо постукивая по линолеуму тростью, подходит к своей парте Стас.

***

Стас вылетает из класса раньше, чем мелодия звонка заканчивается, и вся невидимая сторона школы ощущает, как мебель ощущает пыль старины и брошенности, присутствие того Станислава Родченко, что приводил в движение всё здание в течение десяти лет. Это не тот самый, не такой же точь-в-точь Родченко, нет, конечно, нет. Этот взрослее. Он закуривает в двух шагах от калитки в школу. Антон, который предпочёл подготовительные уроку по расписанию, подойдёт только к концу перемены, а пока Стас щурится на мамочек, ожидающих своих заумных детей с дополнительных. Но, разумеется, Стас ждёт не Тоху. Проходят учителя, по привычке глядящие себе под ноги и устало размышляющие то ли о талоне к врачу, то ли о завтрашнем совмещении уроков. Пробегают младшеклассники, опережая тех своих родительниц, раздражённых на Стаса, детей, мужей. Прохожу я по коридору первого этажа и останавливаюсь, присаживаясь на поцарапанную скамью у окна. Проходящие мимо десяти- и девятиклассники, когда-то бывшие в окружении всеми любимого Стаса, едва сдерживаются от протягивания руки ему или хотя бы прощального кивка: в нынешнее время внимание к Родченко не котируют, да и сам парень разве что ухмыльнётся и то, если заметит подобное внимание к своей персоне. Одноклассники все как на подбор сочетают в своих взглядах, направленных на Стаса, насмешку, презрение, горделивость и страх. Черти смотрят да боятся. Тоха не задерживается. Что-то бросает про вынос мозга с этой географией и спрашивает, что было на уроке. — Да так, — бормочет Стас с зажёванной сигаретой в зубах. И не сдерживается от хитрой улыбки, когда видит спускающуюся по лестнице Аню. — Не запомнил, — добавляет он и протягивает руку Тохе, мол, ну ладно тогда, до скорого. Аня не успевает опустить взгляд, проходя мимо Стаса, как проходили десятки до неё, но не сбавляет шага. Аня хочет провалиться сквозь землю от пережитого стыда, и Стас это знает, он видит её всю в смущённых глазах. — Ань, — ожидаемо окликает её. — Анька! Эй, Ан-нушка! — явно забавляется. — Ну, что? — мученически спрашивает она, оборачиваясь. Она прикусывает губу и вскидывает брови так комично, что Стас жмурится, скрывая смешинки в глазах — не злить же девушку ещё больше. Но смеяться вдруг хочется так сильно, что он едва сдерживается. Стас человек не улыбчивой. Наверное, просто влюбился. — Ничего, — наигранно беззаботно пожимает он плечами и делает к ней пару шагов. А внутри Стаса — для него самого же вдруг — возникают сомнения, желание улыбаться скоро совсем растворится в необъяснимой, защитной злости. Ещё бы, о чём ты мог надумать, калека? Урод. — Идёшь на остановку? Наш автобус через минут десять будет. Аня всё также не отпускает зубами губу и отводит взгляд то вниз, на асфальт, то вбок, от сверкающего снежного сугроба. — И чем же тебе так нравится неожиданно появляться? Сначала пропал на две недели, а теперь радуешься воспользоваться своим положением? — шмыгает от мороза носом Аня. У Стаса от этой девчонки голова кругом. — Каким положением? — у него не получается скрыть приступ обиды на неё, мальчишеской или закомплексованного калеки — пока непонятно. — Положением полуглухого или полухромого, Ань, м? От осознания двусмысленности своих слов у Ани глаза расширяются сильнее, чем при шёпоте Стаса час назад. С каких пор она перестала адекватно выражать свои мысли? Кажется, две недели назад. Аня только после поймёт, что вина здесь не в отсутствии её связи мыслей и сказанного, а в личных бедах Стаса. — Ну да, валялся в реабилитационном центре в горизонтальном положении, знаешь, — добавляет он. Стас вдруг чертовски сильно злится на неё, на себя, на лёд под снегом, о котором он просто не может забыть, ибо потерять на мгновение бдительность означает забыть ещё и про скорое выздоровление. Он начинает вспоминать все те дни, когда представлял себе возвращение в школу, вылеченную ногу, Аню, но на воспоминание всех четырнадцати дней уходит время. Поэтому сам парень пока и представить не может, насколько он погряз в своём волнении к ней. — О боже, ты серьёзно! — также закипает девушка. Она подтягивает ремень сумки и разворачивается к Стасу спиной. Ну, конечно, столько времени прошло, как о той злосчастной пятнице можно помнить! — Сначала целуют, потом выставляют посмешищем и делают вид, что ничего не было. Чёрт возьми, ещё сама лезла с… — Аня? — снова окликает Родченко уходящую девушку и даже не представляет: идти за ней или… что? всё равно ведь в одну сторону. Так что Стас всё же начинает несуразно, тщетно ускоряться, боясь представить, насколько он может быть смешон со своей тростью. — Аня, подожди! — Автобус подождёт, — бросает она. Стас всё ещё ничего не может понять, сомнения охватывают его на мгновение так же тяжело, как в течение всего лечения, когда он только и делал, что думал об этой первой… нет, не встрече, но дороге от школы к остановке, но додумать до подобной ситуации не хватило воображения. Он рассчитывал, представлял, но никак не мог поверить, что Аня тоже будет помнить. Но Аня помнит и чувствует себя влюблённой дурой, хотя ведь не была таковой да и сейчас не является, просто… Ну притягательный этот Родченко, кто на него не заглядывался! — Ань, ну хочешь я тебя ещё раз поцелую? — нервно посмеивается Стас. Ну и дурак же, господи, озабоченный придурок. — Хватит меня смущать! — восклицает Аня. Она хотела бы ускориться, может, даже убежать, но под ногами так скользко, что она ни о чём больше не думает, как об опасной зоне для Стаса. Только злость и смущение не позволяют ей ежесекундно оборачиваться назад, проверять, как он там. До остановки так и добираются на расстоянии пары метров друг от друга, а потом молча ждут растянутую во времени минуту автобус: Аня смотрит куда-то вдаль дороги, выискивая нужный номер; Стас смотрит на Аню с вернувшейся хитринкой в глазах. Автобус забит от двери до двери, и одноклассникам удаётся втиснуться где-то с краю. Никто из них, впрочем, не против прижиматься друг к другу толстыми куртками следующие несколько минут. — Что ты делаешь? — шипит смущённо-недовольная Аня, ощущая на себе слишком навязчивое тёплое дыхание парня и видя его усмешку. Но Ане не за что волноваться, Стас за всё время так и не поднимает тему его защиты перед всем классом. В высокой плотности людей даже при самых американских кочках упасть было бы некуда, но Стас всё равно берёт Аню за руку так, что теперь отпустить не позволит плотно прилегающее рядом бедро какой-то женщины. — Пользуюсь положением, — отвечает Стас и улыбается теперь по-настоящему, не исподтишка. Стоит Ане поднять голову наверх, как сама она взаимно улыбается улыбкой в разы ярчайшей. И вот-вот он наклонится к её лицу, как она отводит губы в сторону, подставляя щёку. — Удачное положение, наверное, — фыркает она. — О, ты даже не представляешь, насколько, — качает головой Стас. Практически всю дорогу они молчат. Но это не стеснительное для Стаса молчание, когда он боялся показаться для остальных пассажиров каким-то образом причастным к девушке Ане. У Стаса волосы совсем отросли, где-то вьются, торчат из-под шапки, и уши вовсе не видны — это придаёт ему некоторое спокойствие и внешнюю уверенность. Ну, а трость подстать доктору Ватсону. Стас провожает Аню. И Аня, задумчиво улыбнувшись (она всего лишь боится выглядеть влюблённой и сделать что-то не так, неправильно, быстро, рано), крепко обнимает Родченко напоследок. — Я рада, что у тебя всё налаживается, — говорит она четвёртый вариант реплики, продуманной в голове. К таким словам в свой адрес Стас не привык, а потому как-то потеряно, с запозданием отвечает глухим «спасибо». Но он снова не отпускает Аню и наконец дотягивается до её губ, целуя. Поцелуй выходит какой-то неровный, смешной от того, что Аня не может перестать улыбаться и тем самым вызывает у Стаса смех. Целуются и смеются, честное слово! И согревают лица горячим дыханием, таким контрастным на морозе. И вот-вот они расстаются, но в подъездной двери Аня теперь по-детски лукаво улыбается: — Ну что, снова ждать твоего появления две недели? — Посмотрим, — ухмыляется Родченко. Всё в этом мире не предугадываемо, — додумывает Стас, но выговорить такого не может, не привык выражаться кричащими сентенциями. Всё в этом мире неожиданно и неотвратимо.

***

Но Стас приходит в школу в течение последующих двух недель. В течение последующих двух неделю Станислав и Анна привыкают друг к другу. Кажется, ему даже не удаётся толком пропустить по обыкновению последние уроки, перетекающие в дополнительные по подготовке к экзаменам. По понедельникам, вторникам и пятницам Стас возвращается домой в компании Ани и только после шести, никто под предлогом грядущих каникул не расслабляется. По средам и Стас, и Аня не могут расстаться со своими телефонами, пока та добирается до репетитора по английскому сразу после школы. Для Стаса оказывается удивительным, что вот уже третью неделю часть одноклассников, среди которых Тоха «виновник всех лучших вечеринок на районе» и Аня «инквизитор всех малолетних алкоголиков», остаются ради подготовки новогодней дискотеки — ежегодной прерогативы выпускного класса в их школе. За время до часа X класс успевает привыкнуть к новообразованной компании, ничем не отличающейся от других обособленных групп и парочек школы и состоящей по факту из Стаса и Ани, но не без их друзей. Кажется, про Родченко забывают намного быстрее, чем когда-то воздвигали из него тотем. Ещё чуть-чуть — Стас знает — и он совсем перестанет отличаться от самых поверхностных, серых учеников, подпольного андеграунда вне какой-то школьной дедовщины. Но это лишь на первый взгляд… Новой грозы школы не находят: то ли он пока слишком юн и прячется среди первоклассников, то ли все благородно-боязливо ждут выпуска Стаса, зная, что лучшего или такого же не найдёшь даже. Стас не строит себе теории заговоров, не тянется к прежней дворовой среде, но он явно скучает по лишнему вниманию, по взглядам вокруг себя. В Станиславе бессмертный командир, лидер, который ждёт своего часа в новой, вот-вот грядущей жизни. А пока Стас позволяет себе расслабиться, затеряться. Привыкнуть к Ане. Подпустить её к себе. И самому ворваться в её жизнь. Я наблюдал за ними в столовой. При неизменном окружении Антона и Тани им удавалось делиться друг с другом взглядами, полными скрытой влюблённости, и при этом не отключаться от шума вокруг. Тогда я вёл какие-то заметки по всему, что видел, и Ане только предстояло полу-случайно узнать о тех из них, в которых я описывал её со Стасом. «Я всегда верила в отношения только после взаимного признания в любви, — пожимая плечами, скажет она мне. — Но на деле… со Стасом, по крайней мере, не хотелось говорить о чувствах, хотелось их переживать, что ли. Я начинала верить, что я ему нравлюсь, но эта недосказанность была для меня любопытнее, чем если бы я грезила моментом, когда я наконец скажу ему, что люблю его…» В тот день мы втроём будем сидеть на кухне, и Родченко, услышав её слова, ничего на это не ответит (сдружимся мы с ним уже после школы и больше через общее новое окружение, чем через Аню, с которой у нас оставались тёплые отношения ещё со времён детсада). Он немного сконфуженно, как мне показалось, ухмыльнётся и пригубит сигарету, но поджигать не станет — станет дожидаться момента, когда можно будет выйти на балкон. Без прикрас и сантиментов, это была и правда красивая, необычная пара. В них не было пошлости «красавицы и чудовища» (хотя бы потому, что Стас всё ещё оставался парнем привлекающим внимание, а почти совпадающий по цвету кожи шрам до смешного «украшал мужчину»). И нет, нельзя было сказать о них, что король школы нашёл свою королеву и им место только на сцене в Выпускной (Аня была слишком далека от школьных ярлыков, а для Стаса они оказались позади, в прошлом). Но в них была та раскрытая тайна, которую никто не замечал — даже они сами — в течение столького времени, чтобы выразить её лишь в последний год. В их паре был привлекательный шарм оттого, что они, знаясь так долго, обратили внимание друг на друга только сейчас. — Короче, я отстоял за полседьмого, — говорит Антон за пару дней до праздника. — Сначала девчули танцуют на «открытии», — он иронично показывает кавычки в воздухе и кивает Тане, мол, передай своим. Таня танцует так себе, но пропускать ненужные предметы ради репетиций и стоять на сцене на глазах у всех — любимые её занятия. — Потом Аня представит наш класс, типа мы организаторы, ну, там конкурсы хорошие, всё заебись, упомяни про алко, и можете валить, куда хотите. — От меня больше никакая помощь с караоке не нужна? — Аня пятернёй зачёсывает назад волосы. Под боком сидит Стас, соприкасаясь с ней локтями. Пару девичьих локонов спадают на его плечо, и Аня, закусывая сквозь улыбку нижнюю губу, извиняюще взглядывает на него, но поспешно возвращает внимание Тохе. — Не-а, только флешку в актовом оставь, — качает головой одноклассник. — Решили, что поющие будут по центру танцпола, иначе стоять на сцене спиной к остальным выходит не очень красиво, — приятно построенное предложение явно оказывается не Антона, а ранее услышанным от какого-нибудь учителя. — Ох блин, нас Иванна убьёт, если мы опоздаем. Погнали, Слав. — Что, Антоша, опять физру прогуливаем? — улыбается ему развесёлая Таня. Тоха положительно мычит, отпивая на ходу оставшийся чай и прихватывая общий с другом поднос. — Что у вас сейчас? — в параллель ей задаёт вопрос Стасу Аня. — Физика. При поспешных движениях Родченко не успевает нагнуться к Ане, и ему удаётся поцеловать её под бровью, прежде чем пообещать встретиться на следующем уроке. Таня немного в удивлении, что дожила до момента, когда её скромная подруга оказалась при юношеском внимании, и явно ждёт каких-либо объяснений. Но Аня всё также проходит мимо сплетней и не любит лишние разговоры. Аня не Таня и рассказывать всё подряд о личной жизни не любит.

***

В актовом зале темно и только диско-шар отсвечивает в разные стороны и отражается от зеркал. Стас стоит у самой двери, озадаченно наблюдая за псевдосексуальными, якобы заводящими зал танцами своих одноклассниц. У кого-то из них непропорционально большая грудь, у кого-то — нестройная худоба, и отчего-то первое и второе оказываются вершиной современной моды. Среди них и бывшая Стаса, которой он написал о расставании в мае, о чём сам давно позабыл, а от скуки мысли ползут к вопросам и предположениям, что расстались они ещё в марте, до злополучной драки. Умирающие от первого подпольного опьянения тихушники напоминают Стасу, что давненько в его жизни не было ничего из прежних времяпрепровождений: если он напивался, то обычно в компании Тохи или у него дома при других друзьях, а тот перестал устраивать вписки и квартирники где-то с осени; также он со времён мая никого не видел из тех неприятных, опасных для жизни личностей, с которыми что-то делил раньше и которые отправили его на больничную койку. Поговаривали, что зачинатель той драки (точнее, того избиения) уехал из города, боясь узнать о последствиях содеянного, а за ним распалась и вся шайка. Может, и хорошо, что всё так случилось? Стас наконец высвободился из порочного круга мелькающих малолетних уголовников, избавился от искушения оказаться таким же жестоким, испорченным, преданным когда-нибудь кем-нибудь — всем тем, что составляло обратную сторону лидерства среди молодёжи. Такие, как Стас, не становятся главарями мафиозного мира, потому что мир — это не Сицилия девятнадцатого века и не фильмы Гая Ричи. Такие, как Стас, скорее будущие алкоголики и рабочие среднего класса, гордо рассказывающие своим детям, которых они не умеют любить, о страстных приключениях молодости. Но год не такого Стаса делает его совершенно иным. — Так что вверяем дискотеку ведущему этого вечера Антону! — заканчивает ничего не стоящую речь Аня, которая терпеть не может стоять не сцене, но счастливо принимает решение коллектива дать миру знать, кто работал над этим вечером не меньше, а местами и больше остальных. Она на мгновение прячется за кулисами, передавая микрофон, и со сцены спускается уже с рюкзаком на плече. По пути она замечает меня и махает пятернёй, не забывая подмигнуть — здесь явно кто-то навеселе. Чеширским котом улыбается Стас, когда Аня на бегу хватает его протянутую руку и утаскивает за дверь. Вдвоём они остаются уже на верхней лестнице, прикасаясь друг к другу телами и перекрещиваясь ногами. Если бы за окном не лежал снег, отсвечивающий лучи фонарей, они бы едва могли отделить друг друга от темноты. — Будешь шампанское? — спрашивает Аня и закатывает глаза, когда Стас удивлённо вскидывает брови. — Антон передавал, сказал, тебе, оболтусу. Кажется, он обиделся, что ты совершенно не различаешь людей на «ан» и променял друга на… меня. — Если бы он не твердил про защиту своей свободы, а нашёл себе девушку, то сделал бы то же самое. — Я его почти так же успокоила, — Аня не замечает или не видит ничего странного в том, как пальцы её поправляют длинные волосы Стаса, убирая их с глаз. От щекочущих движений Родченко прикрывает глаза. — Сказала, что дело не в имени, а в том, что ты его на ночь не целуешь. — А ты целуешь? — смеётся он. Стас получает кайф от того, как Аня привыкает к нему, уже почти не стесняется и раскрывается всё глубже. Практически не видимая в этом свете, с кулаком под щекой, с задорной улыбкой Аня — кайф. — Мне необязательно ждать до ночи, — пожимает она плечами, и оба они одновременно взглядывают на губы друг друга. Кажется, впервые инициатором становится Аня, и Стас понимает, откуда столько смелости в ней: всё же она успела «пригубить» для храбрости или настроения. Стаса это не отторгает и не злит, разве что забавляет и немного озадачивает: кто-нибудь вообще знает о влиянии алкоголя на Аню? — Так что там по шампанскому, и… — Доставай. — …какие планы на вечер? — Аня придвигается к опирающемуся на стену Стасу, просовывая руку в рюкзак за уже наполовину пустой бутылкой. — Честно, я выпила всего пару глотков, остальное — дело твоего Тохи. — Тебе и пары хватило, — качает головой Стас и тоже немного выпивает. — Ну, а мои планы полностью зависят от твоих, Аня. — Ну-у-у, меня вообще Таня на ночёвку звала, — Аня кладёт подбородок на его грудь и теперь смотрит на него совсем снизу-вверх, щекотно дыша ему на губы и шею. Стас видит, как «пару глотков» клонят её в сон, и это зрелище смешнее чего-либо ещё. В доказательство его мыслям она перекошено зевает закрытым ртом. — Надо же, меня всё-таки успели опередить в этом, — лукавит Стас. — В чём? — Пригласить тебя на ночёвку. Вот только не надо на меня смотреть, как будто я предлагаю тебе пойти в притон. — Чего! — возмущается Аня и от негодования даже возвращается в прежнее положение, оказываясь на уровне глаз парня, но всё же не убирая рук с его живота. Сидеть на лестнице глупо и узко, зато приходится притягиваться друг к другу ещё крепче, чтобы не упасть. — Что, у тебя тоже дома никого нет? — Ну, почти, — Стас взглядывает на электронные часы на запястье. — Родители собирались после последнего рабочего дня уехать на дачу, мы каждый год там праздники отмечаем. — А на этот раз? Тебя, как Кевина, забыли? — Или оставили защищать дом от воров, — усмехается Стас. — Мы договорились, что я приеду тридцатого… Так что там по ночёвке? — дразнит он Аню. Желание быть к ней ближе по самое не хочу заставляет его оттолкнуться от стены, так что теперь они почти касаются друг друга лицами. Стас кусает Аню за нос, и девушка довольно-недовольно жмурится. Что же ты творишь, Родченко? — Давай я у тебя погощу, пока не закончится дискотека, а потом догоню Таню, — пытается Аня убить сразу двух зайцев. Но кому нужна Таня, когда от Стаса голова кругом? — Ладно, — усмехается Родченко. Нужно всего лишь затянуть её домой, а там она от пары своих глотков разве что уснёт раньше, чем разуется.

***

Но на морозе Аня трезвеет и сон совсем сходит с неё. В полупустом автобусе они не отпускают друг друга вовсе и пытаются поймать каждый жест, коснуться раньше, улыбнуться первее. — Спорим, сегодня у них будет секс, — шепчет в конце салона тринадцатилетний парниша своей подружке. — Да ну тебя, — до красноты ушей смущается девчонка, но, как и её друг, не отрывает глаз от пары. В своём пубертатном воображении она уже давно стоит на месте Ани. Правда, Аня кажется ей такой красивой, что скорее девочка представляет себя самой Аней, потому что оказаться во взрослом возрасте хотя бы примерно такой же привлекательной видится совсем нереальным. Молодой человек Станислав и [его] девушка Анна выходят слишком рано для перевозбуждённых подростков. Аня удивляется расположению дома Стаса: всё дошкольное детство и начальную школу она проходила мимо него по дороге на танцевальные занятия и не знала, что здесь может жить одноклассник. — На танцы? — переспрашивает Стас, когда Аня делится своими воспоминаниями. Он даже оборачивается к ней через плечо, вслепую продолжая открывать дверь. — Я туда на самбо ходил. — Ни разу тебя там не видела, — фыркает Аня. — Ну, это взаимно, — подмигивает ей Родченко и наконец пропускает в квартиру. В просторном коридоре с пожелтевшими обоями лежат оставленные сумки и пакеты, но на крючках для верхней одежды рядом с входной дверью висят всего пару лёгких курток. Аня немного сконфуженно поглядывает на Стаса, не понимая, есть ли кто-нибудь всё-таки дома, кроме них. — Ну вот, опять набрали целую кучу, — объясняется Стас, затаскивая ненужные сумки в ближайшую комнату. — Мама постоянно наберёт всего, а потом Саша ворчит, что в багажнике места нет. Саша — это мой отчим, — поясняет чуть позже Стас. Аня кивает. — Да, у нас обычно то же самое, когда я забираю бабушку из деревни. Только оценивают мои возможность поднять с пола по сумке. Стас молчаливо хмыкает и хочет уже предложить Ане стул, чтобы разуться, но та наскоро развязывает на ботинках шнурки стоя. На мгновение Стасу становится неловко: он сразу же начинает жалеть, что позвал её, хотя сам не может без усилий даже разуться. Потупив глаза в пол, Стас присаживается на высокий стул, оставленный специально ему, и, не глядя ни в коем случае на Аню, расслабляет шнуровку и тянет на коротких ботинках собачку вниз. Отмахиваясь от ненужных мыслей, приводящих только к сомнениям и неуверенности, он сосредотачивается на механических, но неловких движениях. А когда наконец он поднимает глаза, то… не находит девушку в коридоре. — Ань? — Я на кухне, — доносится громкий голос. Стас оставляет в углу трость, предпочитая дома передвигаться без него, и почти вприпрыжку идёт на голос. Первое, что он видит на кухне, — тёплую улыбку Ани. — Отсюда вкусно пахло. Кажется, твои женщины позаботились, чтобы ты не умер с голоду. — О нет, Ната совершенно не умеет готовить, — улыбается Стас. Сомнения снова уходят на второй план, пока не забываются вовсе. — Мы с Сашей считаем, что она живёт с нами только потому, что боится плиту и умереть при полном холодильнике. — То есть у вас готовит только мама? — По выходным Саша, — Стас подходит к кухонному столу, ставит чайник и наконец притягивает к себе Аню. — А с тех пор как во мне открылись интровертные способности, ещё и меня заставляет помогать. Пытается привить свою философию любви к женщине. — И как, получается? — смеётся Аня. — А это уже тебе решать, — Стасу очень хочется поцеловать её, однако он лишь кладёт одну ладонь на девичью щёку, не отодвигая Аню, но и не торопя. — Аня… — Что? — девушка широко улыбается, всё ещё пребывая в смешливом состоянии. Аня чувствует себя такой счастливой, что только безудержно улыбаться и кажется самым правильным сейчас. И ещё целоваться. Но следующие слова Стаса возвращают её к совершенно не ожидаемой реальности: — Тебе нестрашно на меня смотреть? — Что? — повторяется она. Но Родченко больше ничего не говорит, только хмурит брови, и Аня хмурится тоже. — Стас… — строго, что самой становится неуютно, зовёт она, чтобы он посмотрел на неё. — Хватит. Прекрати считать себя калекой и чего-то не достойным. Не ты меня привязывал к себе. И я не висла на тебе. — А что же тогда? — защитно ухмыляется Стас, но и Аня заставляет его стереть с лица усмешку: — Не обижай меня такими вопросами, — шепчет она. — Неужели ты со мной, только чтобы доказать себе что-то? — И в мыслях не было! Некоторое время они молчат. Теперь Стас смотрит куда-то в пол, а Аня не сводит с него взгляд, боясь и представить, о чём он может думать. Чайник автоматически отключается, но ещё с минуту в нём кипит вода. За окном начинается метель и снегопад, но и Стас, и Аня всё ещё не отпускают друг друга, теплясь. Стасу тяжело строить догадки, но тяжело вздыхает Аня: — Ты нравишься мне, Станислав Родченко. И мне нестрашно смотреть на тебя, мне страшно за тебя, за то, что с тобой снова что-то может произойти или что ты снова станешь прежним, а я вдруг окажусь просто какой-то одноклассницей, — Ане приходится чуть вытянуться, чтобы поцеловать сутулого Стаса в щёку и замереть губами на его коже. — Ты никогда не была просто одноклассницей, — снова усмехается Стас, но уже по-тёплому, увереннее. — Не подпадала под моё внимание. И сама не создавала это внимание вокруг меня, как все остальные. — То есть ты хочешь сказать, что обращал внимание даже на заучку Сашу, а на меня нет, что ли? — наигранно обиженно ворчит Аня. Стас чувствует, как её дыхание ложится на изгиб шеи, задевает мочку уха. — Конечно, я же у неё английский в девятом классе списывал! — отвечает он, и оба начинают смеяться. — Но ты была другой, не такой. Как-то сразу хотелось тебя… уважать, что ли. Никто не поминал тебя плохим словом, ну, ни с кем в войне не состояла, наверное. Никто как-то не искал выгоды тебя обидеть, насколько мне кажется. — Я просто не люблю всю эту коллективную химию, — пожимает плечами Аня. Ей кажется, что от той школьной лестницы ничего не поменялось: она всё также опирается подбородком на его грудную клетку и смотрят они друг на друга лишь в луче какого-то тусклого светильника, обоюдно молча согласившись оставить лишь сумрачный свет. — Но почему была? Что за прошедшее время? — Не знаю, может, потому что раньше была не моей? — усмехается Стас, и усмешка эта выглядит какой-то сконфуженной. Стасу ещё не приходилось задаваться перед девушкой такими вопросами, хотя он влюблялся, конечно. Ему нравились высокие, стройные — соответсвующие тем самым стандартам красоты, потому что сам он числился среди стандартно красивых людей. Но и Аня была красивая, по-славянски красивая: с прямыми шелковистыми волосами, зеленовато-серыми глазами, с ростом, при котором можно было чувствовать себя уверенно в любом виде, но при котором всё ещё оставался выбор среди мальчиков. Только поведение её не выражало какое-либо стремление дотянуться до девушек, пожалуй, где-то и уступающих Ане, но слишком крепко держащихся за свою эталонную внешность. — Можно же? Можно называть тебя моей? Аня будет помнить только, как ей казалось, что она готова расплакаться от собственной сентиментальности и от неожиданного осознания влюблённости в этого парня. Именно в тот момент, на кухне и последующие несколько часов в обществе Стаса, она испытывала такую сильную влюблённость, какую не испытывала никогда прежде и никогда после даже к этому самому человеку. Пока что это искренняя подростковая влюблённость. И ей ещё далеко до влюблённости молодой или взрослой. Аня на это ничего не отвечает. Выбрав самый правильный способ дать ответ, она, так и не переставая улыбаться, целует его. Они не закрывают в истоме удовольствия глаза, но с прищуром следят за эмоциями лиц. — Останешься? — снова спрашивает Стас, отрываясь от неё ненадолго. Он берёт её за руку, боясь, будто бы она подорвётся с места прямо сейчас, и механически запутывает в пальцах упавший на щеку локон её волос. — Давай ты останешься? Аня всё также молчит, довольно улыбаясь. Она тянется за вторым, третьим поцелуями, пока они вовсе не прижимаются к себе настолько, что отпустить друга друга не видится реальным. Так нежно и невесомо они касаются кожи, что сами едва ощущают поглаживание подушечек пальцев. Всё чаще края футболок норовят подняться выше дозволенного, всё реже слышится тяжёлое дыхание, когда Стас вновь прерывается для вопроса: — Пойдём… в мою комнату? — он внимательно смотрит на Аню, ловя её выражение лица, которое могло бы подсказать отказ, волнение девушки. — Если ты хочешь. И не боишься. Аня качает головой. — С тобой нет, не боюсь, — только и бросает она и сама тянет Стаса за собой, совсем не представляя, куда идти. Чайник так и остаётся остывать. Лампочка всё так же тускло освещает кухню, не дотягиваясь до дальних её углов. В полутьме они добираются до комнаты Стаса и по привычке прикрывают дверь. Родченко садится и подзывает к себе Аню. Она садится на него, но упирается коленками в кровать, боясь задеть больную ногу. Аня смотрит так доверчиво-открыто, что Стас теряется: теряется в ней, в её любопытстве и остаточном сомнении в глазах, в эмоциях, которые он испытывает сейчас, и в собственном страхе, что сам может всё испортить. Но Аня первая снимает с себя футболку и прижимается к Стасу, придерживающему её спину шершавыми широкими ладонями. — Что мне…? — пытается она спросить, но Стас быстро качает головой. — Просто подожди, — говорит он, целуя острые бледные плечи, — и запоминай. Аня дрожит и готова поспорить, что не меньше от холода да и от собственного положения перед парнем. В комнате оказывается открытым на щель окно, но этого достаточно, чтобы зимнему воздуху заполонить всё пространство и заморозить кожу. Влажные поцелуи Стаса из-за этого чувствуются острее. Но больше, чем от холода и поцелуев, Аня дрожит от самого осознания, что с ней сейчас происходит. Аня побаивается думать о чём-нибудь, что разделило бы её от мгновения здесь и сейчас хотя бы на пять минут. — Теперь ты? — несмело улыбается она, глядя сверху-вниз на Стаса. Тот замирает, вверяя Ане эту ночь. Она помогает снять ему футболку и просит лечь, но сама не отодвигается от него. Зеркально повторяет каждый его поцелуй на своём теле. Аня стягивает со Стаса джинсы и бельё, отдельно проводя пальцами по операционным шрамам на больном бедре. Аня не чувствует себя смущённой, как ожидала от себя прежде, но скорее это из-за полумрака комнаты, возможности скрыть взгляды и раскрытые от волнения губы. Находя руки Стаса на свои бёдрах, она кладёт их на ремень брюк, прося или разрешая расстегнуть ему — всё сегодня обоюдно. — Встань, пожалуйста, — просит Стас. И пока Аня встаёт перед ним на пол, он присаживается на кровати, спуская ноги. Стас не спешит, лишь позволяет широким для анютиной талии штанам медленно спасть вниз, и после только стягивает её колготки. В очередной раз он путается в реальности, когда проводит носом по животу девушки и ненадолго обнимает её. — Ложись рядом. Аня не может отвлечься, пока Родченко располагается над ней, но прикусывает губу, чтобы не спросить, как он себя чувствует. Для Стаса, для его ноги не возникает никаких затруднений, сам он думает лишь об Ане. И оба они наконец забываются в первых ощущениях. В висках Стаса гудит так, что на мгновение он совершенно перестаёт слышать и вторым ухом тоже. В эти считанные секунды он яснее запоминает, как Аня выгибается под ним, соприкасается с его грудью своей и жарко дышит в лицо. Ане горячо и неудобно. Её пальцы блуждают по юношеской спине, не в силах ухватиться за влажную кожу. Пару раз она болезненно стонет, замедляя движение тел. И проходит всё бесконечно быстро. Когда Стас в конце этого вечера подтягивает одеяло, скатавшееся у ног, и укрывает их обоих, они ложатся на бок друг к другу лицом и поглаживают прохладные плечи. Аня улыбается, и ей кажется, что этот миг приятнее только что пережитого. Незаметно для себя самой она прикрывает глаза и осознает, что уснула, когда приглушённо слышит звонок своего телефона. Стас не спит, дотягивается до её валяющихся брюк и с разрешительного мычания девушки вытаскивает телефон из кармана. — Кто там? — нехотя спрашивает Аня. Спина её напрягается в ожидании вставать или расслабляться снова. — Танюшка, — читает Стас. — Передай ей, что я не приду, — с некоторым расслаблением вздыхает Аня и отворачивается на другой бок. Стас посмеивается и с этим смехом в голосе отвечает на звонок пьяной Тани, передавая, что Аня останется у него. Таня пытается со всей серьёзностью предупредить, что сломает Стасу вторую ногу, если с её Анюткой что-то случится, но выговорить слова ей едва удаётся, так что она под конец лишь зевает: — Спите короче, — и бросает трубку. Теперь Стас рад поспать как можно дольше. И Родченко действительно спит грузно, глубоко погружаясь в сны в течение всей ночи, но открывает глаза, когда чувствует под боком встающую Аню, словно и не спал вовсе. Последние полчаса Аня ворочается, решаясь побороть лень и закрыть окно, которое и заставило проснуться в холоде. Тело Стаса тоже не казалось уже таким горячим, чтобы покрепче прижаться и спать дальше. Она голышом пробегает по морозной комнате, но успевает совсем замёрзнуть, что от её рук и Стасу становится холодно. Стас замечает на её бедре кровавое пятно, отпечатавшееся с простыни. — Ты такая смешная, когда голая, — бросает Стас. Сон для них вовсе отходит на задний план. — Ещё бы, сам-то трусы напялил, — Аня проводит рукой по его пояснице, задевая резинку белья и как будто и себе, и ему доказывая свои слова. — Так это чтобы тебя не смущать, — усмехается Родченко. Ему надоедает лежать с закрытыми глазами, и он наблюдает, как за окном небо переходит от синего к утреннему серому оттенку. Прямо перед собой, почти в расфокусе он видит, как от собственного дыхания пушатся светлые, будто бы почти прозрачные волосы Ани. От непривычки спать с кем-то всю ночь в них обоих теплится приятно необычное ощущение. — Да что я там не видела! — Практически ничего, темно же было, — резонно замечает Стас, и Аня даже не представляет, как реагировать: совсем впасть в краску и замереть, пока не успокоится, или без обиняков принять правду. Но Стас, сам представляя неловкий для девушки момент, переводит тему на более его волнующую. — Когда тебе нужно домой? Или к Тане? — Не знаю, мама разрешала остаться на две ночи, если всё будет проходить без происшествий, — Аня тоже устаёт от пребывания на границе сна и пробуждения и подтягивается всем телом. Стас следит за тем, как с твёрдой маленькой груди спадает край одеяла, и девичья кожа сразу покрывается мурашками. Комната ещё не успевает согреться дыханием и теплом батарей. — Значит, у нас ещё есть целые сутки? — Стас настолько доволен этой возможности, что уже готов представлять весь день наперёд. — О-о нет, я же совсем не умею врать, — смеётся Аня. — Так только, приукрашивать. Побуду с тобой где-то до обеда, Танька как раз спит до часа дня в выходные, а потом незаметно двинусь из района. Так что с тебя душ! — Я включу воду, — кивает Стас и, пока встаёт с кровати, поспешно целует девушку. Оба замечают высохшее пятно на простыне, стеснение заставляет Аню прикусить губу. — Не переживай, я постираю в машинке. Стас умывается, пока нагая Аня сбрасывает на тумбочку рядом с раковиной вещи и залезает в приготовленную ванну. А когда она уже сидит в горячей воде, поджав к себе колени, Стас специально долго чистит зубы, встречаясь с ней взглядами через зеркало. — Чем будешь завтракать? — задаёт он вопрос, уже сидя на коврике в ванной, и то опускает ладонь в воду, то брызгает на плечи и колени девушки стекающими по пальцам каплями. — Не знаю, а чему тебя учил Саша? — улыбается Аня, расслабленно прижимаясь к холодной стенке ванны. Мятное дыхание Стаса касается носа и подбородка. — Ну-у-у, мясо на завтрак всё-таки долго ждать. Яичница? — Омлет? — Омлет выполняем только с сюрпризами, — с напущенной серьёзностью знатока кивает Стас. — Смотри не уплыви. Меня могут обвинить в двух неприятностях. Одни читатели могут недоверчиво отнестись к истории, раз я, как обыкновенный рассказчик, углубляюсь в такие детали, которые могли бы знать только Аня и Стас, но вряд ли бы передали всё в таких подробностях. Другие обратят внимание на сухость описаний или реальную сухость действий самой пары по отношению друг к другу. Конечно, где-то для понимания Стаса и даже Ани я вольно додумывал эпизоды и детали, но что говорить о сухости… Они любили друг друга, сами того не признавая в себе. А когда любишь, хочешь сделаться единым целым с любимым человеком, объединиться, слиться, погрузиться в него или спрятать от всех чужих глаз в себе. Стас после того несчастья с собой стал не то чтобы труслив, но сдержан, ограничен в своих поступках. Часто он стал сомневаться, обдумывать желаемое, прежде чем перейти к действию. И прежний напор, прежнюю уверенность не терял, только когда касался Аню, дарил ей любовь, не побоюсь написать. Родченко бесконечно долго и неизменно часто целовал Аню. И даже со стороны был нежным молодым человеком, не говорю уже о той нежности, которую напрямую испытывала Аня. И если описывать каждый поцелуй, каждый жест любви, ласки, нежности, то я боюсь превратиться в сентименталиста позапрошлого века и не закончить их историю даже после их любви в реальности. Нескоро им ещё не удастся провести столь уютный, полутёмный день в одинокой квартире. Они подолгу разговаривали, догоняя упущенное, и узнавали друг о друге много неожиданного и скрытого от кого-либо ещё. Но больше они молчали, погружаясь в общей тишине в личные волнения и мысли. Они целыми часами целовались и много касались друг друга, теперь уже совсем не имея границ и предрассудков.

***

К концу марта говорят о Последнем звонке и Выпускном. Стас представляет себя где-то с краю сцены, но всё равно в кругу клоунады, и немыслимое волнение одолевает его. Едва ли не впервые он осознаёт, что в школе, при каком бы положении ты не оставался, всё для тебя течёт своим чередом и не имеет каких-либо особых неожиданностей. Стас не знает, поступит ли он в вуз. Кем он станет во взрослой жизни. Принимают ли на работу глухих на одно ухо. Не бросит ли его Аня…? И все эти вопросы одолевают ещё до окончания школы. В общей компании тему выпускного не поднимают, но Стас знает о сохранённых фотографиях платьев у Ани в телефоне, знает, что Аня принимает участие в написании сценария выступлений и отстаивает право сократить чтение стишков не потому, что снова не смогла отказать, а потому, что она хочет этот праздник. Стас не хочет ничего. Нет, не совсем так. Стас хочет жить на Северном полюсе и обнимать Аню. Но мы, лжепсихологи и шарлатаны, якобы разбирающиеся в людях, знаем, что за этими желаниями таится иное: Стас хочет спокойствия, уединения и уверенности в том, что его любят и не бросят. Стас, чёртбыпобралвесьэтотшкольныйпсихоз, не может признать в себе смерть вездесущего школьного эпицентра и всего-навсего признаться: нет, он не будет участвовать в каком бы то ни было празднике. Заберёт аттестат как-нибудь в другой день. Стас только лишь боится, и страх заставляет совершить всё иначе, всё неправильно.

***

— Вы со Стасом давно встречаетесь? — задаёт как-то раз вопрос Людмила. Аня усмехается своей оплошности: все щепетильные вопросы задаются при готовке выпечки. Мама запекает пирог. — Сложно посчитать, если честно, — Аня чешет от волнения нос, на котором остаётся мука в форме её подушечек пальцев. — Ну, давай с первого поцелуя, — смеётся мама. — Четыре месяца…? — предполагает Аня, не зная, много это или мало и есть ли большая важность. Людмила кладёт противень в духовку и наконец открывает окно. От согревающейся печи вся кухня вспотела. — Почему бы тебе как-нибудь не пригласить его на ужин? — снова внезапно для дочери спрашивает она. — Я недавно пересекалась с его мамой в магазине. Говорит, Стас не просто пошёл на быструю поправку, стал аж радостнее. — Ещё бы ему не поправляться быстро, — пожимает плечами Аня, пытаясь снять со слов мамы романтический подтекст и привести «голые факты». — В декабре и феврале он уезжал в Москву, там какие-то суперские тренажёры. Теперь уже совсем без трости ходит. Так, хромает, когда устаёт, но это от привычки больше. Мама слушает с улыбкой умиления и снисхождения. В словах дочери она слышит больше влюблённости, чем есть на самом деле. Или Аня всего лишь не замечает, что скрывает эту влюблённость из рук вон плохо. — Ну, тем более! Позови, как получится, — повторяясь, подтверждает свои слова Людмила, и больше они тему «о мальчиках» до особого случая не затрагивают. Аня не навязывается к Стасу с приглашением сразу после разговора с матерью. Снег совсем уже превращается в лужи и разбухшую почву, когда она впервые напрямую зовёт его в гости, не утаивая, что дома она не одна. — Не думаю, что это хорошая идея, — спокойно отвечает Родченко, не отпуская Аню. — Почему? — хмурится та. — Я ведь просто зову в гости. Мама тебя с первого класса знает, вряд ли это уже потянет на знакомство с родителями. — Сомневаюсь, что она знает меня такого, — не без горечи усмехается Стас, отводя глаза от девушки. — И… готова видеть парня своей дочери в моём лице. Аня хмурится ещё сильнее, над бровью её образуется ямочка, которую обычно любят отыскивать у улыбающихся людей на щеке. — Не понимаю, о чём ты, — тяжело сглатывает она, но пока ещё не отпускает и его тоже. Тела их непроизвольно отодвигаются друг от друга, но руки продолжают держать. — Ань, ты серьёзно! — как спичка, вспыхивает Стас и зажигает собой Аню. Правда, не такой уж романтический, дающий жизнь пыл между ними. — Да я тебя слышу через раз, и какая мать согласится, чтобы её дочь встречалась с хромым уродом? Ты меня частями воспринимаешь или привыкла дурочку играть? Не выдерживая последней ноты Стаса, Аня всё же отскакивает от него на шаг. Пока Стас не осознаёт, не слышит себя, но мысли постепенно, хотя и медленно выстраиваются в цепочку… — Что за преувеличения! Ты почти не хромаешь, и никакой ты не урод, выставляешь свои царапины тут, — обиженно бросает она, но чуть тише добавляет: — И про слух до сегодняшнего момента не говорил… — А людям больно нравится, когда им приходится изворачиваться и по несколько раз повторять одно и то же. Наконец Аня понимает. До обиды на себя поздно понимает, что здесь на самом деле нет сильно её вины. Разве что… не научилась пока любить так, чтобы в эту её любовь поверили? — А не нужно было меня к остальным людям причислять, — она высоко поднимает подбородок, неправдоподобно высоко, чтобы не заплакать быстрее, чем собираются слёзы не вовремя скатиться. — Столько времени прошло, Стас, а ты всё никак своё прошлое отпустить не можешь. Я не осуждаю, нет, просто… Ну не получится ничего, пока ты вечно будешь воевать с кем-то, держать обиду ни за что. И я не играла с тобой дурочку никогда, — здесь Стас понимает, что сам поступил грубо и несправедливо. Он чуть приоткрывает рот, но всё же молчит, не прерывая Аню. — И тогда ещё в больнице я тебя по частям не разглядывала, а всего целиком, блин. Я, может, наивная, но не могу полюбить человека, если заранее создам его образ или… влюблюсь в какую-то его определённую часть. Некоторое время оба они смотрят в землю, осмысливая бурю в голове и сердце. Стас бы хотел что-то сказать, но пока он обижен и не готов как-либо защищаться ещё, заведомо чувствуя поражение, или просить прощения. Аня недолго собирается силами, чтобы подойти к подъездной двери, но прежде, чем зайти в дом, бросить напоследок: — Дай знать, когда примешь себя таким, какой ты есть, и перестанешь искать во мне и в других какой-нибудь подвох. Стас остаётся один.

***

Они не общаются долго. Но без Ани Стас сразу понимает, насколько он успел измениться за то новое время. Ему не хочется, как Халк, рушить и изнурять себя физически и духовно какими-то агрессивными, опасными для окружающих людей и предметов вспышками гнева. Он не видит нужды ставить крест на всём, представляя, как ничего не станет прежде и правильнее легче бросить человека. (В глубине души он ни разу не подавит огонёк веры, что всё ещё наладится.) Без Родченко Аня тоже заметнее проявляет свои изменения, толчком к которым было непосредственное влияние одноклассника. Школьный коллектив посмеивается поведению этой пары: ещё бы, где такое видано, чтобы Стас так долго встречался с девушкой, даже если эта девушка — милая и привлекательная Аня. Но не возникает в стенах школы раздутых, размножающихся, повсеместных слухов о них. Во-первых, Стас, несмотря ни на какие периоды рефлексии и и приступы заражённого от Ани пацифизма, не теряет в принципах защищать в первую очередь честь близких, нежели свою. Все знают результаты такого принципа, все ведают о сестре Стаса, на себе ощутившей некоторое его покровительство. Во-вторых же, сама Аня теперь умеет держать взгляд так тяжело и сильно, что и сама может вытянуть своими глазами всё желание что-либо говорить о ней за её спиной. Не позволяет обсуждать её со Стасом даже Таньке. Тоха, разумеется, тоже не лезит, но к компании девушек успел привыкнуть. Аня выглядит вполне гордой в школе и среди одноклассников в частности, и это позволяет ей рыдать в подушку ночами, представлять все поцелуи со Стасом в хронологическом или любимом порядке. Говорят, в одиннадцатом классе опасно находить себе на голову любовные приключения: чревато напросто позабыть о более важном событии в жизни, чем первая любовь, любовь с первого взгляда, первое расставание, тяжёлое расставание (не всё это может быть плодом одних и тех же отношений). Но, как цинично это не прозвучало бы, отдых друг от друга даже даётся на руку подготовке к едиными госэкзаменам. Аня увеличивает количество занятий с репетитором, начинает даже прогуливать школу по целым дням или первые уроки, досыпая тот сон, что не удаётся из-за забитой Родченко и пробными вариантами головы. Из-за такой загруженности у Людмилы даже не успевают возникнуть вопросы о каких-либо проблемах дочери (если не считать худобы и чрезмерного волнения за экзамены). Кажется, у Ани и желание исчезает хотя бы периодически подумывать о Последнем звонке, но после она возвращается к помощи классруку, потому что это единственное занятие, которое отвлекает её. В то время я подхожу к ней впервые спросить касательно их отношений со Стасом. Из дружеских чувств спрашиваю, предупреждая, что не нуждаюсь в каких-то интимных деталях, какая кошка перебежала им дорогу и, кажется, даже вызываюсь с доблестными, но боязливыми намерениями поговорить с Родченко. Стаса я не боялся (по крайней мере не после его общения с Аней), но сам лично недолюбливал все эти третьеличные вмешательства в проблемы, не требующие зрителей. Аня с грустной, сконфуженной улыбкой отказывается от моего предложения, аргументируя: — Я, если честно, верю в него, — она стесняется и не смотрит в глаза. — Но сейчас ему самому надо набраться сил и уверенности в себе. Или… иначе я просто влюблённая дура-мечтательница. — Тогда согласен буду стать конченым романтиком, если не получу пригласительное на вашу свадьбу, — неловко, совершенно ужасно отшучиваюсь я. Больше той весной мы практически не находим случая поговорить по душам. Стас собирается силами достаточно долго. За это время он успевает совсем избавиться от привычки временами хромать, отрастить патлы настолько, что даже отстригает их немного, и по-взрослому осознать поддержку родителей. С матерью он дважды посещает дни открытых дверей привлекательных вузов, успев до этого съездить лишь раз с Аней. От отчима неумышленно получает дискурс в принятие себя и поиски веры в своё будущее. Мужчина оказывается единственным посвящённым в личные дела сына, хотя это не значит, что он не посвящает в них и жену. Несколько раз Стас и Аня оказываются в одном автобусе, заходя в разные его двери. Она садится к нему спиной где-то на первых сидениях. Стас следит за девушкой украдкой, пока не выходит на своей остановке. В нём не меньше усталости, чем в ней. Он готов был вернуться к ней и на следующий день после соры, но понимает, что и правда нужно переждать самого себя. В мае занятий по расписанию совершенно нет: бóльшую часть времени занимают на подготовку к экзаменам, оставшуюся, незначительную — к праздникам. Класс коллективно отсиживается в актовом зале, пока главные активисты выполняют под руководством классрука и без неё запланированные дела. — Хорошо всё, Анечка, спасибо, — говорит как-то руководительница. — Но такой сильный упор на проекцию с презентацией, со всеми этими визуальными эффектами. Я нашему местному технику это, знаете ли, побаиваюсь доверить, чтобы он сам переключал всё. Пусть сидит для совести, но ничего не трогает, а доверить всю работу за кулисами нужно кому-нибудь из наших. Ненадолго задумываются. Классрук делает вид, что тоже думает, кому бы из отсиживающихся скинуть обязанность, но на деле пока ждёт, когда кто-нибудь сам вызовется. В общем, молчат долго, и не умеющая откреститься от всех лишних дел Аня тихо открывает рот: — Ну, давайте я… может, — её едва слышно, следящий за ней Стас по губам и может понять, что она там бубнит. Аня не хочет предлагаться, всё же у неё красивое платье, она оставила себе пару ролей в сценарии. Стас ухмыляется. — Я могу, — басом бросает он почти через весь зал. Классная руководительница тут же от неожиданности оборачивается на него, а Ане, которая сидит на ступеньках к сцене лицом к ним обоим, недоверчиво хмурится. — Родченко? А вы, что ль, танцевать с Аней не будете на открытии вечера? — спрашивает она. Теперь даже все проспавшие момент смотрят на Стаса. — Чтобы ей все ноги отдавить? — фыркает он. Его выражение лица расслаблено, из-за чего некоторые не боясь посмеиваются. — С чего бы вдруг? У тебя же нога выздоровела, я с твоей мамой разговаривала, — без обиняков продолжает женщина. Стас не находится ответить, но и не выглядит опасно обиженным, и этот факт заставляет Аню дольше задержать на нём взгляд. — Ладно, в общем. Насчёт вальса с вами двумя ещё подумаем, а пока после репетиции останьтесь, Аня тебе всё расскажет. И они остаются после репетиции. За кулисами полутемно и душно — любимые их условия. Аня не подаёт виду, что удивлена и едва держится от расспросов, на кой чёрт он теперь хоть как-то хочет поучаствовать на Последнем звонке и Выпускном. Она подключает проектор, открывает на ноутбуке презентацию и тушит свет, так что теперь только яркий экран и стена являются единственными источниками света. — Музыку придётся отдельно подключать, — объясняет она. Родченко периодически мычит и кивает в знак понимания, терпеливо повторяет за Аней действия для «пущей убедительности». Часто он толкается, прикидываясь, что места ему мало и мышка вообще со стороны девушки. Аня всё чаще закатывает глаза и всё заметнее посмеивается. — Стой, стой, ты мне все фотки сдвинул! Отменяй, отменяй! Ой, дай сюда, — она хочет отобрать мышку, но Стас мёртвой хваткой держит. — Не-а, дай я, — спорит он. — Ну и пожалуйста, — Аня складывает на груди руки и облокачивается на спинку стула. Теперь плечо Стаса на половину прикрывает ей вид. А он всё поправляет вручную. — Левее чуть-чуть… Некоторое время они сосредоточенно молчат. А когда Стас наконец заканчивает со слайдом, то также откидывается назад и смотрит на свои руки. Аня краем глаза следит за ним, покусывая костяшку большого пальца. Пару раз он сглатывает, собираясь с мыслями. — Ань… — вдруг зовёт он. — М? — Прости меня. Аня некоторое время молчит, то ли чего-то ещё ожидая, то ли просто задумавшись, но отвечает она с несколько тяжёлым вздохом: — Тебе не за что извиняться, Стас. И, если честно, тебе необязательно было соглашаться на участие в Выпускном. Всё-таки пора рыцарства давно прошла. — Вообще-то я сам захотел, — Стас выпрямляется, на половину поворачиваясь к Ане. — С ума сойти! Станислав Родченко самолично захотел поучаствовать в школьной жизни, — вскидывает она руками. Стас фыркает и возвращается к экрану. — Да, так что давай мне показывай, что дальше, — Аня усмехается тоже и больше не пытается сильно ввязываться в презентацию, на словах и по сценарию объясняя последовательность слайдов. Они по обыкновению выходят из школы вдвоём, оставив ключ от зала на охране. В мае в школе и после шестого урока не найти особо много учеников, а, задержавшись, Аня со Стасом и вовсе никого не находят по дороге. Едут молча, сидя рядом. И Аня не подаёт виду, когда Стас проезжает свою остановку. — Я провожу тебя, — констатирует он. Она лишь кратко кивает. На улице тепло. Никто уже не носит с собой сменную обувь и не надевает куртки. Тут и там встречаются особые изыски моды в солнцезащитных очках, щеголяющих с ними ещё со времён марта. Аня в каком-то желтоватом платье подолом задевает колени курящего Стаса. И почему жёлтый сочетается с русым? Стас долго смотрит на неё у подъезда. Он хочет заранее подготовить в голове нужные слова, но думает только о том, что вся их жизнь, та её часть, общая для него и Ани, заключается почему-то в автобусах от школы до дома и у её подъезда. А ещё во взглядах и обдумываниях. Аня наконец поднимает к Родченко глаза, когда он произносит: — Можно я вернусь к тебе? — голос его вдруг звучит хрипло и тихо-жалобно, но это лишь вызывает задорную усмешку Ани: — Да я тебя и не бросала, — пожимает она плечами. — Наоборот, ждала, знаешь ли. Стас делает к ней шаг. Кажется, впервые уверенный, не хромой с той встречи где-то в июне. Он кладёт голову ей на плечо и тихо, но слышно вздыхает. Ане тяжело, она на носочках делает пару шагов назад-вперёд и удерживается только, когда обвивает рукой его шею. Мазнув губами по пышным волосам, останавливается, много-много раз целуя. — Я всё понял, не хочу без тебя. — И не надо, — отвечает она. — Дальше со мной, да? Стас отодвигается, и Аня наконец-то видит в его улыбке больше счастья, нежели защитную ухмылку. Он улыбается широко, жмурясь. Весенний ветер скидывает волосы на глаза, щёки, шею. Под солнцем тепло и ничего не видно, но так приятно после долгого ожидания грядущего лета. — Пригласишь в гости? — А мамы ещё нет дома. — Мы её как раз подождём, — бросает Стас, когда Аня уже набирает код домофона. В подъезд они заходят вдвоём. — И как долго её не будет? — Ничего ты не успеешь, Родченко, — посмеивается Аня. В лифте ехать долговато, и они, не сговариваясь, облокачиваются на зеркальную стену так, чтобы касаться плечами. — Нет, что-то я определённо должен успеть, — хитро задумывается Стас, отводя взгляд в потолок. Через мгновение Аня не отказывает себе в ответе на поцелуй. Расцеловать друг друга они вправду успеют до прихода Людмилы. И пройдёт всё намного спокойнее, чем хоть как-либо представлял себе Стас. Через некоторое время и Аня напрямую познакомится с семьёй Родченко, и с тех пор ни для кого из близких не будет странным такое частое пребывания друг у друга в гостях. На Последнем звонке Аня, как и всё её одноклассницы, будет в советском сарафане и с бантами, в которых она будет младше своего возраста лет на пять. Она будет танцевать со Стасом школьный вальс где-то в комфортном для них обоих месте. Тогда мне доверят звание школьного репортёра, и я должен буду запечатлеть на фотографиях весь праздник. На Выпускном эту обязанность, конечно, доверят профессиональным фотографам, хотя и Родченко, и Аня пригласят меня на Выпускной гостем (Аня будет жутко довольна удачным кадрам во время танца и отдельным их портретам). На Выпускном Стас будет щеголять в костюме, до умиления сочетающегося с платьем Ани — всё по обоюдной инициативе матерей. Они по собственному обыкновению сбегут в пик торжества в каком-то ресторане и вдвоём встретят рассвет. Стас и Аня не поступят в один вуз на один факультет и не станут ожидать, что окажутся в одной группе: нет нужды создавать подобные жертвы, когда в столь молодом возрасте есть осознание ценности любви в других деталях. Через год они съедутся в район, откуда одинаково по времени добираться можно будет и в университет Ани, и в институт Стаса. В этот год я, кстати, поступлю на факультет Стаса, и так начнётся лично с ним наше приятельство. Где-то зимой они пригласят меня с опозданием отметить новоселье в обществе ещё некоторых их друзей, но под конец вечера разговор перейдёт о моих заметках об их истории. Они поделятся со мной пробелами, которые я не мог знать. Я вряд ли ещё повстречаю пару, так трепетно друг к другу относящуюся. Родченко всегда был и будет благодарен Ане, но не благодарность, а любовь не отпускала его от неё. А Аня не видела ни в ком души роднее, чем в Станиславе. Я бы обязательно ещё что-нибудь дописал про пышную свадьбу, прекрасных детей и спокойную счастливую старость, но это будущее всё же слишком далеко, чтобы что-то там предугадывать. Стас и Аня никогда особо не строили планы, всё у них пребывало в настоящем, а потому и я, пожалуй, не стану заходить дальше, чем уже б ы л о.