По ту сторону небес. Воскресение

Нужно было срочно совершить ещё какое-то символическое действие. Что-то для увеличения порядка. Для уборки не было ни желания, ни особой нужды. Тогда Алеся подошла к зеркалу. К концу насыщенного дня оставалось лишь сделать зачёс «в стиле Политбюро», и она пробормотала: - Жаль, что нельзя помыть голову изнутри. Её расстроила сила непрошеных воспоминаний. Алеся словно невзначай заглянула под раковину и обнаружила там тараканье гнездо. Казалось, она уже давно научилась не замирать, а срочно ретироваться или бить в ответ при угрозе. Научилась не собираться с духом перед каждым разговором с незнакомцами, а просто общаться, и спрашивать, и решать вопросы. Научилась исправно выполнять задания – пускай «через не могу», но всё глаже и глаже. Ведь нельзя было упустить единственную возможность перечеркнуть постылый сценарий и написать новый. И она играла по Станиславскому, всё больше отдаляясь от прежней себя и срастаясь с новой сутью. Ведь если будешь неубедительной, тебя не возьмут на роль, и плакала карьера и путь в новую жизнь. И тут тоже приходилось «притворяться нормальной», а если не в классическом смысле, то хотя бы прививать себе новый стиль. Такой, казалось бы, вожделенный. Иногда закрадывалась стыдливость: уж не слишком ли она засмотрела до дыр «Семнадцать мгновений весны» классе этак в десятом. А потом и вовсе, как в «Острове сокровищ»: «начал играть в «орлянку» и покатился» - материалы о чекистах, из которых любимыми стал Андропов, о ЦРУ-шниках, адептах зловещего «чёрного ордена» Рейха, о сотрудниках Штази... Зато сбылись мечты насчёт условной крутости. Не то – насчёт принятия. Алеся раньше всегда вздрагивала, когда слышала поблизости чужой смех: казалось, смеются над ней. Однако теперь даже удобна была новая профессия, где как раз и полагалось всех во всём подозревать и уделять кучу времени и сил проверке версий. Тёмный мундир и кобура на поясе внушали какие угодно чувства, только не насмешку, или жалость, или пренебрежение. А обывательскими антипатиями можно было даже бравировать. Хоть это и не всегда получалось. Она могла бы жить в эмиграции счастливо и, пожалуй, безбедно: простой ведьмочкой с частной практикой. Люди бы благодарили за помощь приземлённую и понятную, без всяких бюрократических прослоек и поправок на масштаб и видимость миссии. Но судьба распорядилась иначе. Нет, срочно нужно было отвлечься. Ласково льнущая рубашка уже была надета, а ароматный чай уже выпит. Однако оставалось последнее приятное приобретение – свежекупленные книги. Алеся не могла жить без художественного слова. Те, кто не воспринимал беллетристику, казались ей обделёнными. Зато она сама с некоторых пор была сказочно богата: перед ней раскидывались россыпи произведений обоих миров. Несовпадения порождали азарт, а повторения – радость узнавания. Здесь Стамбровская отдавалась захватывающей игре с чисто детской серьёзностью, и ответственность придуманного задания поглощала её. Вот сегодня она проснулась с нехорошей мыслью, что не владеет предметом. Точнее, объектом исследования. Точнее, испытуемым. Точнее, не до конца понимает его сущность. Ещё конкретнее – ни черта не смыслит в авиации. Дело было не столько в технической подкованности. Связь Германа и Карины выходила за рамки романтического и телесного влечения. Их объединял культ Неба. А вот тут-то Алеся понятия не имела, что же они чувствуют. Стамбровская вообще плоховато ориентировалась в людских эмоциях, но тем не кичилась. Соответственно – не отбрасывала неумелых, но искренних попыток разобраться. Все встречи с Кариной отравляла чрезвычайность, и Алеся мялась: а не прозвучит ли вопрос слишком дико? Но она таки улучила момент, когда провожала их с Германом после инцидента на Козыревском кладбище, спешной эвакуации и беседы в кафе. Оба выглядели устало и рассеянно. Авось, сработает эффект неожиданности? Герман рассеянно ощупывал карманы в поисках сигарет. Карина ушла в себя и скользила застывшим взглядом по огням подсветки и взблескам фар на проспекте. Алеся по-кошачьи тронула её за рукав. - А? - Слышь... Посоветуй мне какие-то книги про лётчиков. Каринины глаза оживали постепенно, словно ртутные лампы разгорались, но в них мелькнула благодарность. Когда интересы совпадали, резво скакала искра, и вот так – когда каждая старалась прислушаться, сокращая расхождения. Так же было, когда Алеся рассказывала про Юрия Владимировича, а Карина встраивала его в свою картину мира, проводя параллели с «запретным» Фальком. - «Повесть о настоящем человеке» я читала, - упреждающе заявила Стамбровская, - «Два капитана» - тоже. Но что-нибудь ещё в таком роде? Невольное косноязычие не помешало, а странно помогло, Карина угадала, что имеется в виду – не мемуары и технические подробности, а «художка», романтика. - Да хотя бы Экзюпери. Мне кажется... – Она задумалась, снова мечтательно. – «Ночной полёт» - это вещь, которая зайдёт тебе больше всего. Там ещё и действие на юге Латамерики. Надо же, она помнила! Когда-то условно нездоровый интерес к военным диктатурам пробудил у Алеси вполне человеческое любопытство к культуре народов, и до сих пор тамошние географические названия отдавались музыкой. - Но я читала, что Экзюпери ещё и с коллегами-пилотами по поводу такой точки зрения повздорил. Ведь он почему-то пишет с точки зрения антагониста. Карина пожала плечами, а Стамбровская навострила уши. Антагонист, говорите? Ну всё, это спусковой крючок. Сегодня, воскресным днём, Алеся пустилась на поиски. Её любимый магазин был примечателен винтажными люстрами и высокими арочными окнами, дубовыми панелями и уносящимися под потолок стеллажами со стремянками на рельсах. А ещё тем, что в обоих измерениях выглядел более-менее похоже, хоть не буквально, но по духу. Но главное, там находился портал, облюбованный библиофилами-странниками. Таких специалистов было немного, но всё равно, настраиваясь на переход, порой приходилось прислушиваться к эфиру, задаваться вопросом: а не столкнёшься ли в тесном коридоре межмировой лазейки с другими магами? По негласному правилу, при совпадении во времени и пространстве полагалось помедлить, дождаться своей очереди. И когда кто-то, ничуть не похожий на сотрудника, выныривал из полутьмы чёрного хода, считалось хорошим тоном отводить глаза и притворяться, что углублён в просматривание очередного тома или созерцание заманчивых корешков на полке. Вот так Алеся и проштудировала собрание сочинений. В её нынешнем мире не существовало повести «Военный лётчик», потому что не было второй мировой, была лишь одна война длительностью в семь лет, прозванная Великой, в которой как раз и участвовал Герман. После неё все мировые державы - в первую очередь, европейские, - официально отреклись от вооружённых конфликтов. Хотя неистребима человеческая враждебность, и ещё случались локальные стычки, но в них быстро вмешивалась Лига наций – отнюдь не такое беспомощное прекраснодушное собрание, как в её родном мире. Зато у её «нынешнего» Экзюпери нашлось целых четыре дополнительных книги о лётной работе. Но Алесю интересовали именно совпадения. И она сличила повести, продающиеся в республиканском и монархическом Минске, на глаз не обнаружила разницы и с лёгкой душой взяла то, что, по счастью, нашлось на проспекте Независимости – который на её новой родине всё-таки носил имя Франциска Скорины. Франциска... Точнее, Франческа. Кошка, как обычно, появилась из ниоткуда и издала вопросительное мурчание, застывая сгустком тьмы в ногах. Но Алеся могла лишь вежливо отмахнуться. Конечно, надеясь на то, что столь сознательное нездешнее животное проявит понимание. Кошка выгнула спину, потягиваясь с деланным безразличием, зевнула и профланировала в дальний угол студии, а там улеглась на коврике. И сразу же подхватило потоком. Алеся всегда читала быстро, но фоном чуяла, как стремительно сгорают минуты, отрезки в десять их, пятнадцать, тридцать – она не могла оторваться. И жалела, что раньше ей не открылось такого великолепия, по юности и чёрствости, тупости ощущений. И почти стыдилась своего отторжения к автору лишь потому, что одно его самое популярное, детское произведение, захватали руками, истрепали, растащили по соцсетям цитатами, хотя лишь в этих немытых руках они становились слащавыми, навязшими в зубах и пошлыми. Но ей открывалось совсем иное. Заря коммерческой авиации, пока не массовой пассажирской, но: «нету на почте у них ямщика – значит, нам туда дорога, значит, нам туда дорога!» - и гитарные аккорды в уме накрывали, словно крылатая тень, равнины Патагонии. Над всем этим царил Ривьер, директор авиакомпании. Это были тридцатые: пора ощупи, испытаний, ошибок и дерзаний. И он был чиновником, но торил путь вместе с лётчиками, хотя мог показаться и врагом, и палачом. Он считал, что нужно осваивать ночные полёты, иначе не опередить поезда, пароходы и автомобили, не доказать право на существование. Он внедрял инновации – хотя делал это драконовскими методами: например, казнил за любые мельчайшие оплошности и отклонения от графика, будто предвосхищая педантизм авиации современной. И он же погубил талантливого пилота Фабьена, приказав ему во что бы то ни стало лететь ночью. А жена Фабьена убивалась горем, и Ривьер понимал её, но не имел права присоединиться в этой скорби, потому что творил что-то большее, значимое, но оставался для людей – нормальных людей – монстром. Тоненькая повесть била в сердце каждой фразой. Дочитав, Алеся замерла в кресле, прикрыв глаза, будто осилила многотомную сагу и пока не понимала, как же вынырнуть на поверхность и сколько времени ей для этого понадобится. Одиночество, погружённость в работу, необходимость прибегать к непопулярным решениям, вместе с тем – идеализм и сознание собственной правоты. Она видела в Ривьере себя. И была благодарна Экзюпери за образ, но на душе становилось отнюдь не легче. «Леся, смирись, тебя никогда не поймут. Все твои мотивы вывернут наизнанку, а тебя возненавидят. Просто потому что. Например, потому ты – это ты. Со всеми твоими особенностями психики. А ещё – с твоей профессией и должностью. Ты всегда будешь для всех бездушной сволочью». И даже невинное – перевернут. Она вспомнила свои неумелые попытки стихотворчества примерно через полгода после знакомства с Кариной, невольный всплеск интереса к небесной теме – хотя и захлебнувшийся. Иронично, но эти вирши носили то же название, что повесть славного французского писателя. Над ночным простором Расправляем крылья; Скоро, очень скоро Сказка станет былью... Ночь темна – но звёзды И товарищ рядом; Говорю серьёзно: Большего не надо. Сумрачным скольженьем Тень крыла ложится. Облаков движенье, Вдалеке – зарницы... Как рубин, приборы В темноте мерцают. Не до разговоров. Время наступает Нашего молчанья Чуткие мгновенья, Нового познанья, Чувства, размышленья; Душу отпускаем Мы в ночной полёт: То она – мы знаем – Движет самолёт... Прибрав голос почти до нуля, Алеся съёжилась, ожидая вердикта. А Карина вдруг азартно рассмеялась и протянула: - Слу-у-ушай… - Что? – похолодела Стамбровская. - А это – прогрессивно. Я от тебя даже не ожидала. - В смысле?! - В смысле очень близких отношений между командиром и вторым пилотом. Карина игриво откинула стриженую чёлку, а Алеся отшатнулась, как от оплеухи. «Вы совсем там с ума посходили на этих своих парах по шведскому...» Ну да, ну да: «шведов» на поточных лекциях можно было узнать по дерзким репликам через плечо, наподобие: «Ну что, ты там дочитала тот текст про геев?» и «Чё там по наркотикам в Стокгольме?». Тогда Стамбровская была консервативнее, и на Карину рассердилась не на шутку. Как можно было всё так опошлить и свести к похоти? Разве не она считала авиацию едва не религией? Алеся бы от любого этого ожидала, только не от Карины. А ведь та совсем невзначай обратила в сальный юмор чистосердечное признание. Всего лишь признание в симпатии и желании общаться. Ведь именно Карине и было посвящено стихотворение. И что ей тогда застило взгляд?! Но она увидела в прочитанном дерзкую пикантность, а не что-то в духе юношеских советских книжек о дружбе. Алеся неловко усмехнулась и замяла разговор. Она не то, чтобы оскорбилась; сначала она, как обычно, попросту не знала, как реагировать и зависла. Но осадочек остался. Стамбровская утвердилась во мнении, что даже светлые чувства – вещь коварная, что-то вроде помех, затмевающих разум и осложняющих жизнь, а уж делиться ими с окружающими – себе дороже. Больше всего злило, что было невозможно и без них, и без разговоров по душам. Но – ладно, стоило отдать должное, на её рассказы об Андропове Карина реагировала тактично. «Но ведь всё равно не поймут! Никогда не поймут!» - кипела Стамбровская. Полностью – точно нет. А обязаны?.. Она строго-настрого наказала себе принимать это как данность. Недаром раньше все на разные лады повторяли, что она, дескать, не от мира сего. «Может, не от мира живых?» Эта мысль так и подкинула в кресле, как пружина, проткнувшая обивку. Алеся вцепилась пальцами в подлокотник и закусила губу. Ей так хотелось, чтоб её отпустило, а вместе этого... Может, она реально заигралась в «постижение нечеловеческого спокойствия»? Считает, что убила эмоции – и рада-радёшенька. Ведь не страдает же? Ну да. Но и не радуется. Когда-то Алеся сжала зубы и решила вышибать клин клином: отодрать и вышвырнуть в помойку ярлычки с надписями «позор» и «слабость» и обратиться к психологу. Правда, сама не знала, зачем. Ей казалось, уже и так всё нормально. Это был эксперимент «чисто для науки». На удивление, ничего страшного не происходило, сеанс напоминал дружелюбную душеспасительную беседу. Стамбровская выбрала темы полегче да попонятнее: об усталости, ощущении своей неэффективности, о напряжении. К этому располагал и офис с лаконичной мебелью в спокойных тонах, ни дать ни взять, отделение банка. И на второй же встрече прилетела новая пощёчина. - Знаете, я скажу вам честно, только, пожалуйста, не обижайтесь и не переносите это на свою личность... Симпатичная дама-специалист мимолётно вздохнула, Алеся мрачно подобралась и сжала губы. - ...но мне с вами тяжело работать. Тут речь о моих эмоциях, хорошо? Так вот, я чувствую усталость, непонимание и раздражение. Не к вам, но к процессу. Я не чувствую контакта и запроса к себе как к человеку. Вы прекрасно строите умозаключения самостоятельно, делаете верные выводы, говорите – много говорите – хорошие слова. Но зачем вам я? У Алеси снова вспыхнул синий экран. А вместе с ним и щёки, и предательски сжались кулаки. Они разбирались все оставшиеся сорок минут. И выяснилось, что Алеся разливается соловьём, но не говорит о чувствах, что она не умеет их проживать и выражать. Мысли, мысли, выводы, логические конструкции. А она-то думала, что обнажает душу. И это было почти оскорбительно: она тут распиналась, а тут ей говорят: «Выйди из класса и зайди нормально!». Запомнилось вот что: - Эмоции и есть жизнь, люди именно с помощью них общаются. А те, кто не владеет этим языком, могут быть и очень успешны, и уважаемы, занимают завидные посты... Стамбровская застыла, почти съёжилась. Перед сеансом ей было лень переодеваться после рабочего дня, но она нашла в себе силы сгонять домой, и сейчас – слава всем богам, что скинула пиджак и натянула кардиган, не хватало ещё припереться в кителе с погонами и лычками. - ...и из-за дефицита живого чувства, общения – часто вступают в отношения не с другими людьми. А с чем-то неживым. Это чаще всего алкоголь или наркотики. Также антидепрессанты. Либо просто-напросто работа, пожирающая все силы и внимание. Никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу. - Это ваш случай? Из горла сипло вырвалось: - Не знаю. Пожалуй... да. Стамбровская сама любила шутить, что у неё роман с работой, но вдруг ей стало гадко на душе, будто она призналась в чём-то постыдном. Тут и сессия подошла к концу. Алеся встала с удобного кресла, энергично откланялась и поспешила к выходу в стойком убеждении, что больше сюда – ни ногой. Вообще-то теперь, как в дешёвом детективе, эту психологиню следовало убить за то, что она «слишком много знает». Потом Алеся сама себя урезонивала: не раскрыла ведь никаких гостайн, так чего дёргаться? А считать себя неполноценной из-за того, что трудяга и по натуре одиночка – да ну, бред какой-то. Она общается с людьми побольше многих, да и вообще живёт полной жизнью. Но всё, что она пыталась пристегнуть к общечеловеческим образцам, всё равно оказывалось отношениями «с неживым». Даже её единственная любовь. На самом деле, Алеся чуралась этого слова. Она сама не знала, как назвать своё отношение к Андропову. За удивлением и любопытством последовала сладковатая боль сострадания, романтическое влечение смешивалось с дочерним чувством, лишь одно всегда было неизменно – ощущение душевной близости. Очевидно, что Юрий Владимирович и к ней испытывал что-то подобное. Иначе он не стал бы терпеть её в своих снах до самого конца. До того последнего сна, который вернее было назвать угасанием. Когда Алеся поневоле стала для него проводником за Черту – и тогда сама там чуть не осталась, истощённая энергиями танатоса, которые её герой излучал ещё при физическом существовании. Зато после возвращения и долгого мучительного выздоровления она получила Дар. Именно он сообщал ей поразительную интуицию при расследовании всех дел, связанных с покушениями и убийствами. Со временем начальство научилось принимать эту интуицию как должное: «Стамбровская ерунды не скажет». Он помогал ей заряжаться энергией на кладбищах. Он служил неким пропуском в пограничье и на Ту Сторону во снах: Алеся знала, что при желании может улечься в уютную постель, а после краткой интерлюдии в виде занавеса из тьмы прогуляться по Вечному Городу. Она чувствовала себя блатным безбилетником на экскурсии выходного дня, но Город был неизменно приветлив и красив, а люди в небесно-голубой форме не обращали на неё угрожающего внимания. А Юрий Владимирович её встречал невзначай в закоулках то ли венских, то ли пражских, ведь для каждого Город свой, а потом уводил её на экскурсии по нездешнему Будапешту – ведь для него посмертие имело отпечаток памяти о дипломатической работе в столице Венгрии. Иногда он даже приходил к ней в гости по предварительному уговору – наяву. В первые разы Юрий Владимирович расплывался заглючившей голограммой, проходил сквозь стены, голос его искажался – в общем, он был стандартным призраком. Впоследствии он даже научился удерживать предметы. На ощупь, при рукопожатии, почти не отличался от обычного человека, только иногда текстуры начинали плыть, и Алеся осторожно убирала руку: не так уж приятно, когда твоя ладонь и пальцы проваливаются в чужую, хотя бы иллюзорную плоть, как в тело тёплой медузы. И всё равно, как бы ни менялись координаты, время, соотношения, Андропов никогда не принадлежал к миру живых. Зато другой принадлежал. Как бы то ни было, Дар помог сделать невозможное и возродить Германа Фалька. Алесе хотелось верить, что всё не зря. Что она «летает снаружи всех измерений» и в служении смерти поневоле славит жизнь, которая продолжается во что бы то ни стало. И всегда есть за что бороться, пока не разверзает зев беспощадная Бездна. Вот режим и комфорт экзистенции – другое дело, но в благодушном настроении она и тут надеялась как-то разобраться. Утро вечера мудренее. Завтра ей выдадут инструкции по забору генетического материала и отправят на задание. «А не лечь ли спать пораньше?». Пока она дочитывала книгу, небо налилось густой кобальтовой синью. Окна были приоткрыты, но погода стояла безветренная. Однако воздух в комнате чуть заметно колыхнулся. Даже не воздух – пространство неуловимо исказилось. Доля секунды, но... Упредительное кошачье мурчание. Собака бы заворчала, а то и гавкнула, но невидимая Франсиска произнесла лишь короткое: «Мр-р-мяу». Вслед за этим раздалось тихое покашливание. По-хорошему, от такого стоило вскочить с табельным «глоком» в руке, с которым Алеся никогда не расставалась – разве что на балконе возле чайной чашки не клала, чтоб не смущать народ. Но покашливание было деликатным, с ноткой извинения, и донельзя знакомым. Так что Алеся просто вопросительно и даже с долей радостного изумления вскинула голову и обернулась. - Вечер добрый, Алеся Владимировна. Ударение в отчестве – на третий слог, на польский манер. - Юра?.. - Да, я, - просто отозвался он. Ему нравилось, когда она обращалась именно так, без официоза. Потому что знал, что в мыслях, отбросив разницу в возрасте и земных мировоззрениях, она его именно так и называет, как родного. Веря и не веря, Алеся расплылась в улыбке и подхватилась с кресла. Андропов стоял поодаль, слегка опершись о кухонный стол. Он изображал непринуждённость, однако спросил: - Ничего, что я вот так, без приглашения? - Да ладно... я всегда рада. В его голубых глазах мелькнули тёплые искорки. Шевелюра, пушистая, хоть и с залысинами, серебрилась в тусклом освещении. Тёмные густые брови, как обычно, мило сочетались с верхней кромкой строгой оправы очков. Они ему теперь, так же, как Алесе, были не нужны, но он носил их по привычке и ради стиля – которому Стамбровская невольно подражала. Они обнялись. Алеся с наслаждением приникла к его статной, дородной фигуре, провела руками по спине, прижалась щекой к фланелевой рубашке, напоминающей те, что он когда-то носил на отдыхе в санаториях и дома. Ей нравились и все его официальные фотографии в пиджаках, но сейчас было как-то по-особенному приятно, что он явился в домашнем. И кто сказал, что чувства полагается испытывать лишь к тем, кто вписывается в привычную биологическую и метафизическую схему? Алеся ощущала нежное горение в груди и когда он был зыбким образом за печатными строчками, и когда сном, и когда призраком. А сейчас, на удивление, с текстурами было всё в полном порядке. И тепло, и плотность, и мягкость – что бы там кто ни говорил, но Алеся обнимала живого человека. Почти живого. И поэтому, как ни крути, его визит был удивителен. Алеся глянула на Юрия Владимировича немного снизу вверх, он легко коснулся её лба полными аккуратными губами, и она в последний раз прижалась, но всё-таки с сожалением расцепила руки. Казалось невежливым произносить прямолинейное слово «зачем», и Алеся туманно пробормотала: - Но какими судьбами?.. - Просто хотел тебя проведать, убедиться, что всё хорошо. «А почему должно быть плохо?». - Всё в порядке. Хотя я б не отказалась от отпуска за свой счёт, - невесело улыбнулась Стамбровская, - вот только кто мне его даст? Она пожала плечами, и Андропов усмехнулся: - Покой нам только снится. Сама знаешь, партия сказала: «Надо!».. - Комсомол ответил: «Есть!» - шутливо воздевая глаза к небу, подыграла Алеся. – А вы надолго? - По ощущениям, где-то на полчаса, - посерьёзнев, ответил Андропов. – Возможно, минут на сорок. Он явно пришёл неспроста. - Может, чаю? - С удовольствием. Он никогда не отказывался и, пока клокотал кипяток, пока кружились за стеклом заварника травинки и листочки, рассказывал о существовании за Чертой. Именно от него Алеся и узнавала о тамошней экзистенции. Например, о Времени. Оно воспринималось странно. С одной стороны, растягивалось и застывало, как нитка смолы, оторванной от ветки – вечность, невесомость. С другой стороны, как в песне из приснопамятного телефильма: «Мгновения спрессованы в года, Мгновения спрессованы в столетия» - дикий лёт и стремительность. Поначалу Андропов сам не знал, то ли успокоиться, то ли застыть в суеверном изумлении с оттенком ужаса от подобных ощущений, но из соображений душевного здоровья решил старательно настраиваться на первое. Одно стало понятно: за Чертой время нелинейно. Обычному человеку это было тяжело воспринять, и оставалось только великое терпение и тщательное наблюдение. По первоначалу Алеся просто по-человечески радовалась рассказам: наконец-то её герой был избавлен от телесных недугов – никакой унизительной слабости, бессилия, приступов почечных колик, от которых хочется лезть на стену, никакого существования сквозь сжатые зубы и безнадёжной борьбы. Он ощущал свободу и полноту жизни. Это и её обнадёживало. Стамбровская понимала, что не вечна. И кто знает, вдруг какой-то из противников окажется сильнее, и на неком задании её сразит шальная пуля или пожрёт неизвестная хтонь. Она естественным образом страшилась и страданий, и агонии, но знала, что за этим – есть надежда. Хотя и не одна для всех. Последнее время многое не стыковалось в мозгу. Юрий Владимирович описывал, что в кои-то веки ощутил вкус настоящей пищи, а Фальк жаловался, что вся еда за Чертой вроде травы или картона. Юрию Владимировичу разрешалось видеться с кем угодно, в том числе с земной семьёй, а Фальк и взбунтовался как раз из-за того, что у него отняли Карин – по крайней мере, это служило официальным поводом. Сценарии не вписывались в единый стандарт. Алеся колебалась, как бы ей подобраться к сокровенным вопросам. Пока пришлось с наигранной непринуждённостью бросить пару фраз ни о чём, неизменных, как бы ни поджимало время. - Дела мои неплохи, до сих пор осматриваюсь, но сейчас у меня что-то вроде курсов повышения квалификации... - О, вам предложили работу? - Да, - со спокойным удовлетворением отвечал Андропов. – Приятно, что на Той Стороне ценят способности и устремления каждой души. А для меня честь служить идее справедливости и порядка. Я, конечно, не стал бы сравнивать социализм и тамошнее мироустройство, но и противоречий у меня как-то не возникает, - с добродушным смешком отметил он, отпивая чай. А у Алеси не возникло желания уточнять, какого рода занятие ему предложили и в какой структуре – всё и так лежало на ладони. - Так что мой нынешний визит к тебе – что-то вроде командировки. У меня теперь официальная виза, выражаясь по-простому. Ну как, ты рада? - Конечно! Алеся давно и довольно часто мечтала о таких посещениях. Вот только сейчас внутри шевелился противный червячок. Что-то было не то и не так... - А вот тебе я б не советовал лишних телодвижений, - посерьёзнев, проговорил Андропов. – Твои сновидческие вылазки вроде как прямо и не нарушают закона, и всё-таки лучше поостеречься. - Это ещё почему? Она сама до конца не понимала, насколько наигранно распахнула глаза, тихо пристукнув донышком чашки по столу. - На границе неспокойно. Прорывы. От этого слова и у неё внутри что-то незримо оборвалось. - То есть? - Нежить лезет в мир людей. Так что на границе ты можешь столкнуться с кем и чем угодно. Температура в комнате будто понизилась на несколько градусов. Алесе стоило труда не поёжиться и сохранить ровную спину. Между тем, Андропов продолжал: - Но это хоть неприятно, а всё-таки объяснимо. Такое и раньше постоянно случалось. Тварям не сидится в Бездне. Однако тут кое-что другое наклюнулось, и похуже... - А что может быть хуже тварей? Пальцы, обхватившие ручку стеклянной чашки, будто покрылись изморозью с внешней стороны. Хорошо, что Юрий Владимирович частенько относился к ней, как к пушистому неразумному совёнку, пародии на настоящего ночного хищника, несмотря на карьерный рост и погоны на плечах, так что её вопрос прозвучал наивно, но естественно. - Хуже сознательное нарушение закона со стороны мятежных душ. Черта испокон веков считалась непроницаемой. Ни один человек не мог пересечь её ни в каком направлении и по своей воле изменить состояние, если жив – так жив, если умер – так умер. А тут чёрт знает, что творится. Повадились шастать. - И кто шастает? – осторожно осведомилась Алеся. - Увы, я слишком мало пробыл за Чертой, - досадливо проворчал Андропов, - меня пока не посвящают в детали, считают, что не моего ума дело, но ничего не попишешь. Однако весь Город на ушах стоит, слухи идут, что сбежал один лётчик-фашист... - Да ну?! «Только не пересаливай лицом». Это было сложновато, и чай словно прогорк в пищеводе и начал подниматься в горле. - Ну да, - ироническим эхом отозвался Юрий Владимирович. – Как это ему удалось, никто не знает. Кто-то говорит, что из лагеря чуть не с края Бездны, кто-то говорит, что штрафник из регулярных частей. Наверное, преувеличивают, но говорят, будто раскидал охрану и сиганул в портал. Дикость, полная дикость. Алесе удалось сглотнуть и загнать чай обратно. Это был не страх, не ужас, но нечеловеческая сосредоточенность. Она контролировала каждое своё движение, вплоть до ресниц и подъёма груди на вдохе – и улавливание гармонии отдавалось торжеством, не бурным, но чисто рассудочным. Вот надо бы спросить у Фалька, то ли чувствует лётчик, пытаясь избежать аварии. Послушным механическим голосом она уточнила: - А имя неизвестно? - Мне – нет, - покачал головой Андропов. И шумно вздохнул: - Да и в имени ли суть? Суть в нарушении герметичности Черты. Это хаос! А хаос – это почти синоним Бездны. То, с чем Небесная империя борется. И, кстати, ты ничего особенного не чувствовала в последнее время? Это было как удар в лицо. Алеся медленно покачала головой: - Нет. И сама устыдилась нахальства: вот особенно на Козыревском кладбище – ничего необычного, да каждый день подобное творится. - А почему вы спрашиваете? - Извини, Леся, если я прямолинеен, однако дело серьёзное... Юрий Владимирович протянул руку, и в эти доли секунды Стамбровская металась: убрать свою, не убрать, «казнить нельзя помиловать», поле боя – чёртова столешница. Не убрала. - Какие холодные. - Да так, проблемы с давлением последнее время. - Сочувствую. Может, витаминов бы тебе попить? Ещё и я тут со своей жутью, - пробормотал Андропов. - Ничего. - Она снова пожала плечами, стараясь не обнаружить, как треплет её нездешний морозец. – Ведь было бы хуже, если б вы не предупредили? - То-то и утешает. Но вернёмся к главному. Я пришёл к тебе потому, что аномальная активность была зафиксирована на территории Белоруссии. А вообще, ведь у меня нет тут никого, кроме тебя. «Как трогательно». Она почти раскаивалась за мысленный сарказм, но фраза прозвучала двусмысленно. - Потому и спросил, не слышала ли ты чего. Некие возмущения в атмосфере, изменения самочувствия... - Ничего особенного, - с сожалением повторила она. Юрий Владимирович очевидно пытался выслужиться, добывая информацию. Но то же самое и она бы делала на его месте. И для неё тоже личные отношения всегда были неотделимы от рабочих. Но она была вынуждена защищаться и парировала: - У вас есть какие-то предположения, Юра? Кто это может быть? - Ничего не знаю. Знаю лишь одно, что немец. - И много он чего при жизни натворил? - Очевидно. Иначе бы так не суетились. - Ну, дела. А он... с каким фронтом вообще связан, с Восточным, с Западным? - Раз в Белоруссию смылся, вероятно, что с Восточным. Души часто цепляются за факты физической жизни, это как подмога, - задумчиво нахмурился Андропов. - Жаль, что я в авиации ни черта не разбираюсь, - снова пожала плечами Алеся. – И «героев» этих не знаю. Ну, кто там у них был? Хартманн, Рудель... так те вроде в основном в Украине воевали. Юрий Владимирович еле заметно вскинул брови: он привык, что с названием этой страны употребляется предлог «на». - Кто его знает, Леся. Разброс большой может быть. На самом деле, никто б не удивился, если бы этот субчик и в Аргентине всплыл. Она невольно усмехнулась. Привет, старинные теории заговора. Мурашки по спине пробежали слабым электрическим разрядом, и чёрт её дёрнул за язык, но она пошла ва-банк: - А вы не думали, может, этому вашему фашисту помогли? Андропов чуть заметно встрепенулся, хотя чай отпивал всё таким же сосредоточенным и долгим глотком, и размеренно произнёс: - Вот именно это и предполагают наши службы. Ни у одной души не хватит сил преодолеть Черту самостоятельно. - Значит, помогли. Значит, нарушители не только с Той, но и с этой стороны. Верно? - Может, мне стоит попытаться разузнать, кто, почему и зачем?.. Он покачал головой: - Не уверен. Не хотелось бы тебя в это втравливать. - Но это может повлиять на нашу жизнь здесь. И с меня тоже могут спросить, потому что я вроде как ценный специалист по взаимодействиям с миром развоплощённых душ. - Леся, не горячись. Я даже жалею, что спросил! Вечно ты норовишь кинуться в бой. А меньше всего тебе стоит лезть туда, куда не просят, ты уж прости, но мой прямой интерес – это в первую очередь предостеречь, ты нужна нам живая, здоровая и... - Кому «нам»? Их взгляды скрестились. - Хорошо, «мне». Но я уверен, что потом из тебя выйдет превосходный сотрудник Небесной канцелярии. - Спасибо. Он нежно пожал её руку. - А до поры до времени просто не вороши осиное гнездо. Для тамошних властей ты пока никто и звать тебя никак. У пограничников могут быть вопросы. А второй вариант того хуже: тобой может воспользоваться чья-то преступная душа... - А как это? - Да очень просто, представь себе, что кто-то напрыгнет тебе на плечи на Черте, этак, условно, и тогда либо эта самая душа тебя сожрёт, либо на тебя рано или поздно выйдут те же самые погранцы и уничтожат вместе с паразитом, чтобы обезвредить. - Даже так... - Ну, а как иначе? Они считают частенько, что лучше кого-то уничтожить и отдать на новый круг возрождения, чем допускать ещё большую дестабилизацию, расширение Бездны, прорывы или риск их возникновения. - То есть, не ходите, дети, в Африку гулять? Она с тщательной расслабленностью откинулась на стуле. Чай был допит, кружка отставлена. - Да можно и так сказать, - усмехнулся Андропов. - Если соскучишься или трудно будет по работе, просто позови меня. Сама не шастай. Уговор? - Уговор. Всё было сказано. Алеся мимолётно жалела, что они, как в старые добрые времена, не посидели на диване, не поиграли с кошкой и не послушали джаз. Но ничего не попишешь. Этот визит дал больше, чем обыкновенная вечерняя болтовня. Она лишь надеялась, что не слишком деревянно обнимает на прощание своего ненаглядного Юру. Он взмахнул рукой и растворился в пространстве, и взгляд его за стёклами очков был тёплым и, пожалуй, искренним. Алесе захотелось немедленно прилечь. Да и пора, теперь точно была пора – завтра ждали новые дела. Вместо этого пришлось ринуться к окнам. Будто артиллерия ударила, и воздух теперь содрогнулся вполне естественным образом: балконная дверь распахнулась, парусом надулась штора, и на пол щедрой пригоршней плеснуло грозовой водой, как из пробитой артерии. Алеся старательно провернула ручку, и тут же погас свет. А ничто действительно не предвещало. В прогнозе по Минску значилась переменная облачность. По стёклам заколотил град. «Вот же блин. Пробки выбило». Квартиру поглотила тьма, плотная, как чёрная тушь. Во мраке лишь мерцала свеча под заварником и фосфорически светились кошачьи глаза – которым привычный свет словно был не нужен, чтобы что-то отражать. Алеся тяжело вздохнула в ответ на мурчание Франкиты и вышла на площадку ковыряться в щитке. Конечно, обыкновенный огонь в виде химической реакции и огонь небесный, то есть, молния и электричество, довольно далеко отстояли друг от друга, но Стамбровская надеялась вернуть в дом на Немиге свет с помощью нескольких магических формул, ещё до того, как кто-то вызовет бригаду электриков. «Только бы во Франкфурте к вечеру такого трэша не было», - подумала она, колдуя над сплетениями проводов. – «Нам бы лучше, чтоб земля была сухая...»