Все, кроме любви

Есть в этом что-то волшебное, не принадлежащее этой реальности – как Аомине растягивается на его кровати, закинув руку ему на спину во сне. Кисе заворожено наблюдает за его спящим лицом, сведенными вместе бровями, едва заметно подрагивающими темными ресницами, приоткрытыми губами, боясь пошевелиться, боясь даже дышать, чтобы не разбудить. Поэтому когда он все же просыпается и с минуту смотрит на него расфокусированным взглядом, Кисе чувствует легкий укол сожаления. - Доброе утро, - выдыхает Рёта ему в губы и отстраняется. - Ага, - хмыкает тот с довольной улыбкой. - Который час? Кисе находит глазами будильник. - 10 утра. - Че-е-ерт, - протягивает он, откидываясь на спину и освобождая Кисе от приятного плена своих рук, - мне надо собираться. Волшебство рассыпается пылью, Аомине стряхивает его, откидывая одеяло и поднимаясь. - В такую рань? Куда? - Домой. Ответ неприятно режет слух, и Кисе кисло спрашивает: - Ты предупредил Рёко, что собираешься переночевать у меня? - Ха? А я должен отчитываться? - он смотрит на него недоуменно, натянув штаны только на одну ногу. - Отчитываться… У тебя странное представление о браке, Аомине-чи. На самом деле, это их негласный договор: Кисе называет его только «Аомине-чи». - У меня вообще нет представлений о браке, честно говоря. Потому что Рёко называет его «Дайки». Кисе не утруждает себя необходимостью вставать, пока Аомине одевается, топает на кухню и звенит там посудой, заваривая себе кофе и включая рисоварку. В конце концов, он тут совсем не гость, чтобы его нужно было обслуживать. Кисе прикрывает глаза, шум на кухне такой уютный и успокаивающий, что он снова умудряется задремать. - Эй, двинься, - он просыпается от того, что Аомине пихает его ногой, потому что руки его заняты подносом с едой и двумя чашками кофе со струйками пара над ними. Кисе трет глаза рукой и отодвигается, чтобы Дайки мог приземлиться на постель и поставить поднос себе на ноги. - Сколько раз просить тебя не ложиться в кровать в одежде? - вздыхает он и тянется за своей чашкой. - Так говорят с человеком, который соизволил приготовить тебе завтрак и принести его в постель? - Аомине бьет его по руке и отправляет в рот рис с нори. - Не факт, что это вообще есть можно. - Ну все, засранец, теперь точно ничего не получишь. Но Кисе все равно умудряется взять чашку с кофе и, приподнявшись на кровати, приникнуть к ней губами. Он искоса наблюдает за тем, как Аомине наспех приканчивает завтрак, и обиженно желает ему подавиться. Неужели надо так торопиться уйти от него? Их общее время теперь такая редкость, что Кисе невольно стал ценить его сверх всякой меры. Его задевает, что он не наблюдает подобного за Аомине. - Ах да, - Аомине останавливается уже у самых дверей и оборачивается к нему. - Я же послезавтра улетаю в Америку. - Послезавтра?! Первый раз слышу, - Рёта пытается говорить спокойно, хотя его сердце срывается на исступленно-истеричное биение. - Тренер велел, - разводит руками Аомине. - Сезон начинается уже через 2 недели. Кисе знает. Кисе знает расписание игр Дайки лучше, чем расписание собственных съемок. Но он наивно полагал, что у них есть хотя бы эти 2 недели. Которые и так пришлось бы делить с Рёко. - У меня к тебе просьба, - Аомине неловко чешет затылок и вздыхает. - Не могу я взять с собой Рёко, она же беременна, ей нельзя летать. Я, конечно, буду прилетать, если получится. Как придет ей время рожать, точно вырвусь. А до тех пор… присмотри за ней, ладно? И за моим сыном. Кисе замирает, широко распахнув глаза. Нет, он не ослышался. Аомине действительно просит позаботиться о его жене. Не потому, что он такой наглый, не потому, что издевается. Он просто совершенно искренне не понимает, что здесь такого. Кисе не удерживается от смешка. - Обязательно. Не беспокойся, - внутренний мазохист Кисе ликует от этих слов. Аомине не прощается – конечно же, Кисе поедет провожать его в аэропорт, это очевидно для них обоих. И Рёко, конечно, тоже поедет. Брат и сестра будут стоять там, такие схожие лицами и чувствами к этому человеку, с одним лишь различием – Рёко сможет обнять и поцеловать его на прощание, у Рёты же такого права нет. *** Отношения на расстоянии можно вынести лишь в том случае, если ритм жизни попахивает безумием. Кисе падает замертво, возвращаясь со съемок порой лишь под утро, а иногда и вовсе спит в гримерке, получая нагоняй от визажиста («В каком состоянии будет твоя кожа с таким-то сном?!»). Все выходные и свободное время он тратит на беременную сестру, его забота становится вполне искренней, особенно когда она не говорит о Дайки. Связь с Аомине приобретает односторонний характер – Кисе наблюдает за ним с экрана ноутбука, пока он один за другим вколачивает данки в своей бело- либо черно-красной форме, наблюдает за ним на записях с интервью, наблюдает на фотографиях в спортивных журналах. Он не чувствует радости за него, не чувствует зависти или ревности, он вообще ничего не чувствует. Без Аомине все его эмоции притупились, процессы жизнедеятельности будто бы сбавили темп, апатия захватила все его существо. Кисе кажется, что медленно, но верно он впадает в анабиоз. И он, собственно, не возражает. Он лишь надеется, что когда наконец очнется, Аомине будет рядом. И что-то подсказывает ему, что это взаимосвязанные явления. Кисе просыпается от того, что кто-то настойчиво трясет его за плечо и орет над ухом. Он морщится и отворачивается, закрывая уши подушкой, потому что просыпаться совсем не входит в его планы на ближайшие 5 часов, но его вдруг переворачивают на спину, вынуждая открыть глаза. - Да проснись ты уже, мать твою! - кричит Аомине, нависая над ним. - Отстань, Аомине-чи, дай поспать, - жалобно стонет он, закрывая глаза. Но уже через секунду снова распахивает их и подскакивает на кровати, едва не встретившись с Дайки лбами. - Аомине-чи?! Что ты здесь делаешь?! - Что за вопрос? Сам мне ключи дал, - Аомине трясет перед ним связкой ключей. - Нет, здесь – в смысле в этом городе, в этой стране, в этой части света?! - Пытаюсь тебя разбудить. Раз проснулся, вставай давай, нам пора. - Пора? Куда? - Кисе ошалелым взглядом наблюдает за тем, как Аомине роется в его шкафу и бросает ему одежду. - В больницу. Рёко рожает. В белых коридорах отвратительно пахнет медикаментами, отчего кружится голова, и это, безусловно, единственная причина мыслям Кисе, которые ядовитыми змеями ползают по его сознанию. Может, каким-то образом окажется, что никакого ребенка никогда не было, и обман раскроется. Может быть, у Рёко родится светловолосый мальчик с бледной кожей, и все поймут, что он никак не может принадлежать Аомине. Может, ребенок родится мертвым. Ведь тогда Аомине будет свободен. Тогда Аомине снова сможет принадлежать ему. Если на секунду перестать врать себе и откопать в завалах навязанных самому себе чувств что-то настоящее, то станет ясно, что он уже давно перестал видеть в этой женщине свою сестру. Он обещает себе перестать так думать через десять шагов, когда они войдут в палату. Десять шагов ненависти ко всем и каждому, даже к этому мужчине, который быстрым шагом идет рядом с ним, нервно похрустывая костяшками пальцев – привычка, которую Кисе раньше за ним не замечал. Это Аомине сделал это с ним. Это он превратил его в человека, которым ему не нравится быть. Если не нравится быть собой – стань кем-то другим. Кисе заходит в палату вслед за Дайки и улыбается. Это не лицемерие, это всего лишь благоразумие. Рёко сидит в постели мокрая, уставшая и совершенно измученная, но ее лицо светится таким счастьем, что это кажется Кисе чем-то неприличным, слишком личным, не предназначенным для его глаз. Аомине застывает в проходе и смотрит на сверток у нее в руках, не имея возможности разглядеть, что в нем, но, разумеется, догадываясь. Однажды Кисе пришлось играть молодого отца, впервые держащего на руках своего ребенка, и, наблюдая за Аомине, он думает, что ему не хватает драматичности. Нет никаких трясущихся рук, слез в глазах, у него не дрожат губы, произнося такое истрепанное «спасибо, милая, спасибо». Он откровенно халтурит, потому что все его эмоции – это шок, удивление, растерянность. Реакция Аомине слишком живая, и Кисе приходится отвернуться, потому что он не успел к этому подготовиться. Пока он пытается нащупать нужное настроение и придать лицу подобающее случаю выражение, он спрашивает себя: а что он вообще тут забыл? Что привело его сюда? Нелепая надежда, что все как-нибудь разрешится в его пользу? Тяга к жертвоприношениям в своем лице? Или неосознанное стремление разделять с Аомине каждое значимое событие его жизни, даже если оно не имеет никакого отношения к нему самому? - Эй, Кисе, - окликает его знакомый голос, и он оборачивается, чтобы встретиться взглядом с синими глазами и понять. Аомине. Это Аомине привел его сюда. Схватил за руку и потащил без особых церемоний, но дело даже не в этом. Кисе здесь, потому что Аомине не захотел ехать в больницу без него. Потому что Аомине хотел, чтобы он был здесь. Потому что он ему нужен. Он хватается за эту мысль, и улыбка перестает быть искусственной. Любящий брат, любящий дядя – он сыграет кого угодно. Пока вместо оваций у него будет взгляд Аомине, обращенный к нему.