Все, кроме любви

Когда биограф придет к Кисе и спросит у него, как прошли первые 6 лет с момента свадьбы Аомине, он честно скажет: «все время хотелось спать». Он вспомнит отрывки разговоров. «…Нет, перешейте этот пиджак, он должен быть короче. Говорю вам, он нужен мне к этому вечеру, у меня премьера! А вот тыкать в меня булавкой было совсем не обязательно». «…Мне не нужен каскадер, сам справлюсь, делов-то». «…Аомине-чи, не кричи так, у меня уже в ушах звенит. Это всего лишь перелом. Ладно, два перелома. Кто знал, что там так высоко? Я был уверен, что перепрыгну… Нет, я не ударялся головой, совсем не смешно сейчас было!» «…Милая девушка, я только что с семнадцатичасовых съемок, я не хочу выпить с вами, я хочу свою подушку». «…Мам, какие внуки, я женат на своей работе, мои дети – это мои фильмы». «…Один билет в Маями, пожалуйста». «…Аомине-чи, если я в Голливуде, это не значит, что я могу достать тебе фотку голой Анджелины Джоли. Их тут, по-твоему, как листовки раздают? Нет, правда, как ты себе представляешь мою работу?» «…Куроко-чи, какая новость! И когда свадьба? Погоди, мне что Момо-чи тоже теперь называть «Куроко-чи»?» «…Мне кажется, комната невесты не лучшее место для секса… Ай, черт, ты меня укусил!» «…Девушка, вы уверены, что этот самолет исправен? И он не упадет внезапно прямо в океан? Нет? Жаль, очень жаль…» «…Еще раз повторяю: я не террорист! Черт возьми, я Кисе Рёта, вы что, телевизор не смотрите? Хорошо, я свяжусь со своим адвокатом, но вам же будет хуже!» Он вспомнит съемочные площадки в Токио, Нагано, Окинаве, неделю моды в Италии, фотосессию для французского «Vogue», вспомнит, что, кажется, были съемки в каких-то дорамах, названия которых он даже не пытался запомнить, вспомнит дебют в Голливуде с маленькой, но значительной ролью, вспомнит непрекращающуюся череду отказов после, потому что его английский далек от совершенства. Вспомнит частные уроки английского языка с Аомине. И то, что раз в несколько месяцев – это мало не только для любовников, но и для ученика с учителем. Где-то в потоке этих воспоминаний мелькнет брюнетка с шоколадными глазами и нежными руками. Спокойные утра, заполненные запахом свежезаваренного кофе и ее духов, теплые ночи, умиротворяющее чувство, что кто-то принадлежит тебе и его не надо ни с кем делить. Иллюзию, такую желанную и необходимую. И ее осколки, когда она разбилась болезненным «не знаю, кто в твоем сердце, но явно не я». Хлопок дверью и отчаяние, которое бьет под дых. Смирение. Кисе вспомнит, что лейтмотивом всех этих лет была острая нехватка Аомине, хроническая и безнадежная в своей неразрешенности. Минуты, часы, дни украденного счастья, у которого всегда был горько-сладкий привкус. Попытки уйти, прекратить, избавиться. И это вжимание в дверь, когда он подходил к ней с чемоданом. И это «если ты не останешься еще хотя бы на день, я подорву аэропорт к чертовой матери». И эту тщательно запрятанную, завуалированную злостью мольбу в синих глазах. И снова смирение. Но об этом, Кисе, конечно, не расскажет. Об этом он попытается забыть. Потому что когда его влюбленность исчезает, уступая место любви, начинает жечь. *** Ничего хорошего не случается после фразы «нам нужно поговорить». Кисе это знает, но не находит ни одного предлога для отказа сестре, поэтому вздыхает в трубку и предлагает ей приехать. Они оба в Токио, что случается редко, и это значительно облегчает дело. Кисе достает бутылку любимого вина Рёко, два бокала и ждет. Она появляется через час, проходит на кухню, цокая каблуками, и садится за стол, хмуро наблюдая за тем, как он наливает ей вина. У него нет никаких идей насчет того, что ей вдруг понадобилось, но у него есть чувство, что с вином этот разговор пройдет легче. У сестры уставший вид, но это не вызывает у Кисе сочувствия. Он знает об усталости больше, чем кто-либо другой. Тонкие пальцы обвивают ножку бокала. Едва приникнув к нему губами, она отставляет его в сторону и переводит взгляд на Кисе. Он молчит. Он ждет. - Я хотела поговорить с тобой о Дайки, - произносит она наконец. - Это… неожиданно, - не совсем так, конечно. - Что-то случилось с твоим мужем? - Нет, еще нет, но, я боюсь, случится. - Рёко-онэ-сан, ты меня пугаешь, - шутливый тон скрывает волнение, - когда я в последний раз разговаривал с Аомине-чи, с ним все было в порядке. Когда он в последний раз разговаривал с Аомине, тот выдыхал ему в плечо «Рёта-а» и царапал бедра хваткими пальцами. С ним все было куда лучше, чем просто в порядке. Сестра убирает прядь светлых волос за ухо, и Кисе видит, что у нее едва заметно трясутся руки, а взгляд мечется по поверхности стола, не решаясь остановиться на чем-либо. И он понимает, зачем она пришла. Она пришла их убить. Он сидит тут, распивает вино, подаренное режиссером его последней картины, с человеком, который пришел сюда с намерением отобрать самое драгоценное, что у него есть. - Ты знаешь… Ты все знаешь. Ее губы начинают дрожать, и она сжимает их в напряженную полоску. Нерешительный кивок. - И как давно? - Раньше, чем ты сам осознал, - ее голос полон горечи, но ему все равно. Слова проваливаются куда-то внутрь, минуя сознание. Кисе отодвигается от стола, неосознанно пытаясь отстраниться от нее, от этого разговора, и тихо спрашивает: - Почему сейчас? - Я беременна. У нас будет второй ребенок. Когда до Кисе доходит значение этих слов, он обнаруживает себя над умывальником с мокрым от воды лицом. Сбитое, отрывистое дыхание – предвестник истерики – неохотно выравнивается, и он хватается за кухонное полотенце, чтобы вытереться. - Я не понимаю, - пожалуй, самые честные его слова за последнее время. - Я не понимаю. - Рёта, так больше не может продолжаться, ты должен это понять... - Нет, я не об этом. Ты знала. Все эти годы. Ты знала, - он оборачивается к ней и обдает полным ужаса взглядом. - Я не понимаю, как ты могла. Вот этого я никак понять не могу. - Я никогда не думала, что у вас это серьезно. Вы же оба мужчины, как это может быть серьезно? Я думала, что это просто подростковый эксперимент. Думала, что помогу вам обоим. Я просто хотела тебе помочь, Рёта! - Помочь? Ты издеваешься? Ты пыталась забрать у меня любимого человека, чтобы мне помочь?! Кто так помогает? - Я надеялась, что ты образумишься… Кисе глух и слеп к ее раскаянию, которое сквозит в каждом ее жесте, к ее умоляющему тону, к ее доводам. - Я не ребенок, Рёко. - Ты мой младший брат. Я всегда заботилась о тебе и желала только добра. - Не надо мне такого добра. Кто дал тебе право решать, что для меня лучше? Он снова садится за стол, упираясь локтями в его поверхность и запуская руки в волосы. Мысли и чувства – все перемешалось. Он чувствует себя преданным. Он чувствует себя несчастным, злым, уставшим, растерянным, обманутым. - Ты можешь обвинять меня, но не я одна в этом виновата. Не я сделала первый шаг. На Дайки вины не меньше. Кисе смеется и поднимает голову. - Если бы я обвинял его каждый раз, когда он кого-то трахнет, мы бы расстались в первый же год. Звонкая пощечина обжигает ему щеку. Рёко тяжело дышит, вскочив на ноги и переклонившись к нему через стол. - Я твоя сестра! - Ты вспоминаешь об этом, только когда тебе это удобно. Где были твои сестринские чувства, когда ты переспала с моим парнем? Где они были, когда ты выходила за него замуж? Боже, ты даже позволила мне организовать твою свадьбу… Ты меня благодарила… Не мне, а тебе следовало стать актрисой. Твой талант в лицемерии подарил бы тебе «Оскар». - Я думала, для вас все кончено. Это было бы естественно. Он женился, Рёта, а ты продолжал встречаться с женатым мужчиной. Не пытайся выставить меня самой неправой. Он молча выпивает бокал вина и подливает себе еще. Вся эта ситуация настолько абсурдна, что он не видит больше смысла ее обсуждать. - Зачем ты пришла? Рёко тоже тянется к бокалу, но, вспомнив, видимо, о своей беременности, отставляет его в сторону и произносит, глядя на свои руки и обручальное кольцо, украшающее безымянный палец: - Я пришла попросить тебя вернуть его мне. - Ты, должно быть, шутишь… - Рёта, у нас будет второй ребенок. Так больше продолжаться не может, - повторяет она. - Кто кому еще должен его вернуть… - Послушай, у нас семья. Ты понимаешь? Ты забираешь его у семьи. - Хватит уже прикрываться детьми! Ты считаешь, что имеешь на него больше прав только потому, что я не могу родить ему ребенка? - А ты так не считаешь? - Нет. Это несправедливо. Моей вины нет в том, что я парень. Это не влияет на мои чувства. Это не делает его менее необходимым для меня. - Рёта, - она тянется к его руке, но он отстраняется. - Скажи честно, ты готов и дальше мириться с таким положением дел? Нет, он не готов. Правда в том, что он никогда не был готов. Но что ему еще остается? - Любая ситуация требует разрешения. Ты не можешь рассчитывать, что все как-нибудь образуется. Он делал это все эти годы. Он блестяще справлялся с самообманом, который давал ему силы жить. - Почему ты пришла с этим разговором ко мне, а не к своему мужу? - Потому что я вижу, как он устал от всего этого. И… - она на мгновение закрывает глаза и выдавливает: - если бы я заговорила об этом с Дайки, он бы выбрал тебя. Слабая улыбка трогает его губы. - Если ты понимаешь, что он любит меня сильнее, то зачем?.. - Потому что я люблю его. Потому что у нас есть ребенок, - она кладет руку себе на живот, и Кисе видит в этом жесте что-то отвратительно пафосное. - И будет еще один. Ни слова не говоря, он встает и выходит из кухни. На ощупь продвигаясь по квартире, он заходит в спальню, подходит к окну и открывает его. Он впускает в комнату свежий воздух и звуки улицы и пытается раствориться в них, хоть на мгновение забыв, кто он и где находится. Кисе практиковался в искусстве растворения чувств и эмоций, своего собственного я, все эти годы. Насущная потребность заполнять каждую минуту своей жизни работой шла от страха перед тем, с чем придется столкнуться, останься он наедине с собой. Ко всему можно привыкнуть. Как привыкают люди жить без зрения или руки, так привык он жить без Аомине. У него было большое преимущество – он не был лишен Аомине совсем, его подавали ему дозами. И в этом, если задуматься, скрывалась особая жестокость. Доз не хватало, чтобы удовлетворить его, они лишь дразнили, подсаживая его все крепче и крепче. Шесть лет. Чего он ждал все это время? Наверное, этого разговора. Рёко входит тихой поступью – видимо, сняла туфли – и останавливается в проходе. - Рёта… Ты можешь дать мне ответ? - Ты понимаешь, о чем просишь меня, сестра? - она молчит, и тогда он продолжает бесцветным голосом: - Я встретил его первым. Я полюбил его первым. И он полюбил меня. А потом ты… ты говоришь, что знала о наших отношениях, и я никогда не смогу понять, как ты могла переспать с ним. Ну конечно, он захотел тебя! Ты совсем не понимаешь Аомине-чи, если считаешь, что он предал меня таким образом. Мы с тобой так похожи, что нас принимают за близнецов. Переспать с тобой – это как переспать со мной, только грудь прилагается бонусом. Не надо так зло шипеть мне в спину, я говорю правду. Я знаю Аомине-чи лучше, чем кто-либо другой. Если ты не готова мириться с этой чертой его характера, то я – не самая большая проблема в ваших отношениях. Ты можешь попросить меня порвать с ним, но никто не может заставить его разлюбить меня. И полюбить тебя. Он никогда не будет твоим, Рёко-онэ-сан, никогда. Потому что он всегда был и всегда будет принадлежать мне, вместе мы или раздельно, - он улыбается этой мысли, смотря на проезжающие автомобили, но не видя их. - Я могу бросить его, и тогда у тебя будет все. Кроме его любви. Ее я заберу с собой. - Моих чувств хватит на нас обоих. - Рассчитывай на это. Я надеюсь, ты понимаешь, что сделаешь несчастным не только меня, но и его тоже. Хотя нет, это сделаю я, - он оборачивается к ней, и она вздрагивает от его взгляда. - Мне плевать на твои чувства, как и тебе плевать на мои. Когда-то мы были братом и сестрой, но ты сама это разрушила. Поэтому знай: я делаю это не ради тебя. И даже не ради ваших детей. Я расстанусь с ним, но только потому, что когда-нибудь это и так произошло бы. Не знаю, кем ты меня видишь, но я уже не тот мальчик для битья, у моего терпения теперь есть предел. Это лишь вопрос времени, когда трещина превратилась бы в разлом. Я не хочу больше издеваться над собой и не хочу издеваться над Дайки. - Рёта, ты можешь мне не верить, но мне правда очень жаль, - она делает шаг по направлению к нему, но его резкий голос заставляет ее передумать. - Да-да, конечно, тебе жаль, мне жаль, всем жаль. А теперь уходи. Я больше не хочу иметь ничего общего ни с тобой, ни с твоей семьей. В звуке закрывшейся двери ему мерещится «Стоп! Снято!» *** Италия издевается над ним палящим солнцем, от которого не спасают ни темные очки, ни шляпа. Зато они спасают от ненужного внимания, позволяя ему проскользнуть незамеченным в двери дома на окраине Милана. Растерянное лицо Шиори мягким теплом согревает ему грудь, когда она впускает его в свою маленькую квартиру. - Рёта, когда ты говорил «скоро приеду», я не думала, что это значит через 40 минут! - Я звонил из аэропорта Мальпенса, - он снимает очки и шляпу, оставляя их на трюмо, и улыбается. - Ты не рада меня видеть? - Что за глупости ты говоришь, рада, конечно, - она притягивает его к себе и обнимает. Кисе не отпускает ее чуть дольше, чем следует, и она обеспокоено спрашивает: - Эй, с тобой все нормально? «Да, конечно» застревает в горле. С ним все настолько ненормально, насколько вообще может быть. - Я… я… - он пытается выдавить «в порядке», но удается только ловить ртом воздух. - Я так сильно их ненавижу. - Ох, Рёта… Кисе прижимает к себе сестру со всей силой своего горя, давясь рыданиями, которые назревали в нем уже так давно. Шиори ласково гладит его по волосам, не пытаясь успокоить. - Я так их всех ненавижу… - Я знаю, милый, знаю.