Перед экзаменами

      Узкий девятиэтажный дом возвышался, как воткнутая свечка, над бурлящими холмиками муравьиного городка. Подъездные двери с кодовым замком были наглухо запечатаны. На детской площадке поскрипывали мокрые качели.       Рудый открыл дверцу с её стороны. На его запястье болтался туго набитый пакет с выпивкой.       — Чего не идёшь?       Согнутая в три погибели Ирка отчаянно пыхтела, пытаясь натянуть жёсткие туфли на уставшие и немного отёкшие ноги. Вроде бы левая налезает, но мизинец загибается от тесноты, зар-р-аза такая!.. И щиколотки вспыхивали горячей болью из-за натёртостей, грозящих в скором времени превратиться в настоящие мозоли.       — Не могу! — с трудом освобождая ступню из плена дьявольской обуви, выдохнула Ирка. — Как робленная Оксаны Тарасовны в таких на шабаш попёрлась?       — Нашла проблему, — залихватски фыркнул Рудый, наполовину сунулся в салон, прямо как наркоман пятнадцать минут назад, обхватил свободной рукой Иркину талию и вытащил наружу, легко забрасывая ведьму себе на плечо.       Ишь, что творит, волчара! Босая Ирка напряглась, не зная, орать благим матом или пытаться удержаться за плечи, макушку, за что-нибудь!       — Ч-чего делаешь… А-а-а, Рудый, ну не так же!       Хлопнула дверца, раздалось блокировочное пиканье.       — А как? — наивно поинтересовался он, шагая с Иркой на плече через весь двор. — Боишься, что уроню?       Под аккомпанемент её панических визгов и громкого смеха, Рудый покрутился на месте. У Ирки дух захватило. Она вцепилась ему в спину и задрыгала ногами, требуя остановиться.       — Ладно, извини, — посмеиваясь, пробормотал Рудый и перехватил её под коленками, устраивая на руках перед собой, как молодую невесту. Ирка завозилась, но протестовать не стала.       — Не извиняю, — шутливо проворчала она в ответ.       У торца здания темнела оклеенная объявлениями железная дверь, которой, судя по всему, не пользовались уже много лет. Преодолев полуразрушенные бетонные ступеньки, Рудый усадил Ирку на перила и без особой надежды подёргал грубо приваренную ручку.       — А через главный вход никак? — криво улыбнулась Ирка, поправив волосы.       — Тебе нравится пальцы колоть? — как бы между делом, ощупывая сварочные швы железной громадины, поинтересовался Рудый. — Там ещё консьержка похуже любой ведьмы сидит.       — Да мне не трудно… — опять начала Ирка.       — Я тебя привёл, а ты должна пальцы колоть и босая глаза отводить? — пробурчал Рудый. — Нечестно получается.       Сконфуженно выкручивая себе палец, Ирка кивнула. Да, правда нечестно. И как-то в тысячу раз больше неловкости от того, что это всё сейчас делает Рудый. Раньше он казался ей… ну, дурашкой. Одним из тех, кто войдёт первым в кафе и захлопнет дверь перед твоим носом, словно он один тут ходит, а не позвал тебя на свидание. А потом скажет: «А что такого?»       Нет, Рудый точно не такой.       «Не такой» Рудый уже удовлетворительно хмыкнул, отошёл на шаг и стремительным движением ноги ударил в дверь.       Ирка даже вздрогнуть не успела. Вот только что дверь была заперта, а сейчас уже натужно поскрипывала под рукой Рудого.       Без обиняков он опять подхватил её, протиснулся в захламлённый закуток, в который даже свет из будки консьержки не проникал, и, осторожно ступая, стал подниматься по первому лестничному пролёту.       Нервы Ирки пощекотала внезапная догадка. Неловко сглотнув, она поудобнее обняла шею Рудого и напряжённым голосом спросила:       — А ты меня случаем не домой к себе тащишь?       Рудый остановился, как вкопанный.       Поджав губы, Ирка замерла, пытливо вглядываясь в изумлённое лицо. Если сейчас он выдаст себя хотя бы одним словом, она рассвирепеет ни на шутку. Повесит прямо на пакете из алкомаркета.       А что? Очень даже находчиво. Не будь Ирка тем ещё тёртым калачом, она бы даже не насторожилась. Сколько девчонок пострадали от таких хитросделанных парней? Не счесть.       — Нет, — Рудый мотнул головой. — Я бы не стал, ты что! Мы на крышу.       — Крышу? — удивилась Ирка. Мысли о порядочности Рудого отошли на второй план.       — Т-ты… Ты же не по своему опыту это сейчас спрашиваешь? — упавшим голосом уточнил он, продолжив подниматься по лестнице. — Просто… понимаешь… работа такая. Ты правильно делаешь, что не доверяешь парням.       — Лучше учиться на чужих ошибках.       Ей показалось, что Рудый спокойно выдохнул.       На крыше было свежо и умиротворяюще тихо. Рудый шёл среди леса антенн, аккуратно обходя торчащие углы мембранных полотен, чтобы не споткнуться. Налетевший холодный ветер заполз под тонкий топик Ирки, вызывая рой мурашек, бросил в лицо спутанные чёрные лохмы и стих.       Они сели на парапет, свесив ноги сквозь ржавые перила. Ирка часто заморгала, наконец-то в полной мере осознавая открывшуюся ей картину.       Сгустком синеватой тьмы бурлил далеко внизу вечерний город. Мерцали кажущиеся отсюда светлячками фонари, фары, прожекторы, светофоры, витрины и вывески. Лиловая дымка зависла в воздухе над лесистым участком там, где раскинулся городской парк. Змеился, огибая островки земли, задушенный урбанизацией Днепр. И все эти цвета — пронзительно-чёрные, томительно-лиловые и тщедушно-белёсые — бросились на Ирку скопищем, вынуждая запертую в теле душу взвиваться штопором от нахлынувших чувств. Здесь пахло последождевой свежестью, а городская живая мгла, распластанная перед ней, вселяла некое ощущение простора, свободы, силы…       — Изумительно, — восхищённо выдохнула Ирка.       Это совсем не то же самое, что лететь на своих крыльях. Или метле. Нет, совсем не то же самое. За столькие годы задница устала от черенка, а специфическое собачье зрение и вовсе не позволяло целиком охватить красоты ночного города. Тем более Ирка очень редко забиралась на такую высоту, да и то — происходило это при весьма неприятных обстоятельствах, когда любоваться было некогда. Но теперь… Ох…       — Руды-ы-ый, — с благодарностью протянула она, не в силах наглядеться.       Вовкулака самодовольно усмехнулся и зашелестел пакетом.       — Ну, за красивый вид? — Он подал ей запотевшую бутылку с пёстрой наклейкой, где белозубо улыбалась вишенка, и одним отточенным движением когтистого пальца распечатал свою.       — За чей? — хитро прищурилась Ирка, повторяя его движение. Вон оно как, оказывается, удобно. У оборотничества одни плюсы!       — Твой, — Рудый улыбнулся, отсалютовав ей бутылкой. Ирка успела заметить, как мило проглянула ямочка на его левой щеке, — мой, — он указал пальцем на себя и сделал широкий взмах рукой, расплескав сидр, — и нашей малой родины.       Губы Ирки сами собой стали растягиваться в улыбку. Она попыталась сдержать её, неловко погладив костяшками пальцев щёку. Что это с ней?       Чтобы скрыть смятение, Ирка сделала глоток и посмоктала сидр на языке. Прикольно. Нет никакой спиртовой горчинки. И пахнет вкусно.       — И многих ты сюда приводил?       Слова сорвались с языка сами собой, и Ирка еле сдержалась, чтобы не ударить себя по губам. Гадкий, гадкий ведьмин язык! Вечно всю подноготную, которую сама даже толком не сознаёшь, наружу вытащить пытается. Сколько раз тебе говорили — сначала думай, потом ляпай! Но нет, её прямолинейность ничего не исправит.       Рудый замер, не донеся бутылку до рта.       — В смысле?       — Из девушек, — стараясь звучать как можно более беззаботно, уточнила Ирка и снова отпила. Лучше уж пей, ей-богу, хотя бы рот занят будет!       — А, нет! — отмахнулся Рудый. — Я сюда приходил ещё когда в школе учился. Релаксировал. Ты первая, кому я это место показал.       Если бы Ирка сейчас сказала, что ей это отнюдь не льстит, то соврала бы безбожно.       От жгучего смущения спас неприятный холодок, пробежавший по голым плечам. Ирка зябко поёжилась, глядя сквозь босые ноги на раскинувшуюся под ними серость двора.       — Ты замёрзла? — обеспокоенно спросил Рудый.       Ирка не успела ответить, а чужая, на несколько размеров больше, чем носила она, ветровка уже легла ей на плечи, накрывая обволакивающим теплом. В нос ударил ненавязчивый запах одеколона и сигарет.       — Спасибо, — Ирка смущённо улыбнулась, не решаясь поднять на Рудого глаза. То ли от алкоголя, то ли от обстановки, но она не чувствовала внутри давящей пустоты. Наоборот, как будто десяток мотыльков сейчас щекотали рёбра.       Это было так… странно. Непривычно.       — А почему тебе нужно было релаксировать после школы? — вырвалось у Ирки, когда Рудый, окончательно осмелев, уже закинул тёплую и тяжёлую руку ей на плечо.       Он почти не шутил и смотрел куда-то вдаль, потягивая сидр. Он рассказывал про придурка-физика, который цеплялся к нему на уроках и портил оценки каждый год. Про компашку школьных баскетболистов, которые не брали его в команду и могли сунуть в рюкзак мокрые комки бумаги. Про всегда занятого и недостаточно чуткого отца. Ирка слушала, затаив дыхание, и боялась прервать это искренне-порывистое откровение своим лишним движением, но всё чаще ловила себя на мысли, что машинально тянется к нему ближе.       — В старших классах, конечно, все эти проблемы либо ушли, либо я научился с ними справляться, — продолжал тем временем Рудый, словно не замечая её махинаций. Он пил уже вторую бутылку, Иркина подходила к концу.       — То есть… — робко, боясь спугнуть мысль (и Рудого, к которому методично пыталась как можно ненавязчивее жаться), вставила Ирка.       — Они были временные, — охотно пояснил Рудый и опять повеселел. — Как и все школьные проблемы. О них потом… ну, редко вспоминаешь. Школа, учителя, экзамены — это как… не знаю. Представь, что это как в жизни. Вот тебе тут нравится? — Ирка кивнула. — Вот. А чтобы сюда попасть, надо через заваленный хламом подъезд пройти. Вот и школа — один такой подъезд. Но после него жизнь начинается. Нор-маль-на-я.       — Честно нормальная? — с жадной надеждой произнесла Ирка.       — Нормальнее некуда, — авторитетно изрёк Рудый. — Проглоти горькую пилюлю и иди дальше.       — А куда идти?.. — потерянно, как ребёнок, спросила Ирка, точно Рудый сейчас немного подумает, прикинет и скажет ей, что и как нужно сделать.       — Куда идти? Это от человека зависит. Я в армию пошёл. Серый — в училище для начала.       — Мне нельзя в армию, — всё с той же детской плаксивостью в голосе сказала Ирка.       — Почему? В Израиле и девушки служат. Ты была бы очень хорошей спецназовкой, — Рудый ободряюще толкнул её плечом, и его рука незатейливо сползла на талию.       И тут Ирку прорвало. Захлёбываясь слезами, она сбивчиво, то и дело перескакивая с темы на тему, рассказала про экзамены, Таньку, Богдана, бабку, бессонницу, плохой аппетит и много всего прочего, что копилось в ней комом проблем и страхов долгие месяцы.       Рудый слушал, забыв про сидр. Он то хмурил брови, то обращал ясный волчий взор куда-то вдаль, спрятав губы под согнутым указательным пальцем. Пьяный язык заплетался, но потребность говорить, говорить, говорить не иссякала. Под конец Ирка просто выдохлась, подавленная и опустошённая, но не так, как обычно. Это была скорее…. лёгкость.       Ирка опустила вниз голову, силясь спрятать пунцовые от перевозбуждения щёки за волосами, но ветер откинул их и обнажил истерзанное печалью лицо с разводами туши и опухшими губами.       Захотелось вдруг броситься вниз, с высоты девяти этажей, в отчаянии расправить крылья и улететь домой, выть в подушку и проклинать себя за то, что испортила своим нытьём замечательный вечер. Но прежде, чем она на это решилась, тёплая мозолистая рука легла на её щёку, осторожно повернув голову вбок. Ирка шмыгнула носом, поднимая глаза на глядящего на неё с тревогой Рудого. Большим пальцем он утёр катящуюся по щеке чёрную слезинку.       Ирка прерывисто вздохнула, ожидая его реакции или… хоть чего-нибудь! Но он только смотрел на неё, напряжённо сжав челюсти, так, что желваки заиграли на скулах. И было что-то в его глазах беспокойное, исступлённое, трепетное… Она помнит этот взгляд, тогда он был обращён на неё сквозь искры кострища, и никто никогда на неё так не смотрел. И сейчас — вот оно, снова.       — Ты сильная, — прохрипел он, запуская руку в спутанные пряди её волос и поглаживая пальцами нижние скулы. Ирка заскулила, слабо мотая головой. — Ты сама не представляешь, насколько сильна. Если не справишься ты — не справится никто. А что насчёт людей… Они мерзкие и будут недовольны при любом раскладе. Главное — чего хочешь ты.       — Я не… я…       — Собственное счастье должно стоять выше результатов какой-то школьной фигни, — выплюнул Рудый, поморщившись. — Выше чужого мнения. Ты — единственное, что имеет значение.       Он притянул её к себе, и Ирка запрокинула голову, запоздало вспоминая о том, как ужасно сейчас, наверное, выглядит с потёкшим макияжем. Но Рудый, поцеловавший её в солёные горячие губы, вытеснил все мысли из головы.