Змеиное гнездо

Дождь лил, как из дырявого ведра; ветер завывал, будто полудохлый бродячий пёс, гнул и корёжил чахлые тонкие деревья, выдирал слабые дряхлые кусты из размокшей влажной почвы и волочил пожухлые сломанные ветки за собою. Вальбурга щурилась, пытаясь разглядеть адрес, кое-как нашкрябанный на клочке пергамента, и отчаянно сдерживала желание закурить — Долохов со школы отличался отвратным почерком, а потёкшие чернила и вовсе изгваздали короткую чёрную перчатку, и теперь на запястье отвратительно сияли синие пятна. Долохов часто менял адреса; Вальбурга совершенно не трудилась запоминать новые, ей это было ни к чему. Она ещё со школы привыкла к его переездам, а сейчас частая смена квартир её и вовсе не волновала. Казалось, с возрастом у Долохова только усилилось желание скакать с места на место — он называл это любовью к путешествиям, а Вальбурга называла его ебланом; Долохов иронично сетовал на самую большую ошибку в своей жизни — научить её русскому мату. Вальбурга переступила с ноги на ногу и всё же закурила — попыталась, точнее. Пальцы почему-то дрожали, сигарета не желала поджигаться и тухла, а потом и вовсе упала на землю; чёртов ветер тут же унёс её куда-то в сторону. Женщина поёжилась и закрыла лицо капюшоном. И наконец-то разглядела адрес. Эта была какая-то халупа — Долохов часто выбирал какие-то совсем необитаемые места. То раздолбанные квартиры в спальных районах, то покоцанные клетушки где-то у чёрта на куличах, то и вовсе что-то экстраординарное, вроде подранной комнатки у какой-то рассеянной старухи с провалами в памяти. Вальбурга постучала — руки замёрзли, и она прятала их в карманы мантии, пока ждала Долохова на грязном замызганном крыльце. Он открыл почти сразу, запустил её в крошечную полутёмную прихожую со скрипящими деревянными полами и даже не потрудился зажечь люмос. Вальбурга так его и узнала — по тлеющему огоньку на кончике сигареты и по застоявшемуся запаху крови. Кажется, он потянулся её поцеловать — мазнул губами по щеке, неприятно кольнул щетиной и что-то сдавленно произнёс; она не расслышала. — Ты что, пьян? Он был пьян — Вальбурга, признаться, в последние лет пять не помнила и дня, чтобы он был трезв; от него пахло кровью, сигаретами и перегаром, да так, что она, привыкшая ко всему, брезгливо поморщилась. Она пихнула его куда-то в бок — Долохов тут же отлепился от неё и наконец зажёг люмос, который на секунду осветил его лицо. Вальбурга прищурилась снова: правую щёку и подбородок пересекал длинный вьющийся шрам, уже заживший, но пока всё ещё отлично видимый. Обычно он сводил шрамы или просил сводить её: когда заявлялся пьяный в дрова в три часа ночи и просил залечить то ножевые, то перелом, то и вовсе припаять выдранные куски мяса. А в школе он был таким хорошеньким. — Нравлюсь? — Долохов радостно оскалился, заметив её взгляд, изогнутая лента шрама на его лице задвигалась, будто диковинная змея. — Безумно. Он весело хохотнул, галантно подавая ей руку, будто джентльменские манеры из него водка выбить не смогла, ну или ненадолго вернулся в школьные воспоминания — тогда он часто так делал. Вальбурга даже улыбнулась. Долохов повёл её куда-то вглубь дома. Пару раз задел что-то, один раз не вписался в поворот и три споткнулся на ровном месте. Рука у него была горячая и цепкая; он впился клещами-пальцами ей в запястье, словно хотел продырявить кожу до самого мяса. — Зачем позвал? Обычно он приходил сам. — Радуйся, Вэл, — проигнорировал её Долохов и сипло втянул воздух носом, — твой щенок неплох в дуэлях. Вальбурга остановилась; затхлый жар влажно лизнул её затылок. После взлёта Тёмного Лорда Вальбурга лишилась обоих сыновей, но только один из них оставался жив — она это знала, хотя и не могла найти. Орденцев то ли повесили, то ли сожгли — Вальбургу это не волновало, главным было одно — она достаточно заплатила за то, чтобы старший сын не попал в списки «предателей крови», но ни племянница Белла, ни муж, ни даже Абраксас — никто из них так и не выследил непутёвого болвана, ни одного его следа не осталось; Сириус просто-напросто сбежал, она была в этом уверена... Была уверена. — Помнишь, что я подарил тебе на двадцатилетие? — беспечно осведомился Долохов, лёгонько погладив её по локтю. — Помню. Она и правда помнила — тогда в подарок Вальбурга получила пальцы какого-то магглокровки, который накатал на неё донос в аврорат — на самом деле маггл метил на её место, но заявление не успело даже попасть в руки авроров — Долохов всегда был быстрее стражей правопорядка. Наверное, именно поэтому его так и не посадили. Он потянул её за собой, а потом всё так же галантно распахнул дверь в какую-то комнатку; отошел чуть влево, пропуская её вперёд. Вальбурга шагнула первой и чуть не задохнулась — в нос ей ударил стойкий металлический запах свежей крови, отвратительное амбре из мочи и рвоты и ещё что-то ядовито-ядрёное. В комнатке было неожиданно светло — горели какие-то странные маггловские лампы на потолке. Вальбурга закашлялась и подавила желание заткнуть нос рукой; Долохов протянул ей чистый платок, и она тут же прижала его к лицу. Антонин непринуждённо махнул рукой в самый тёмный угол комнаты: там, на подранном заблеванном матрасе, что-то дёргалось и копошилось, будто старалось упрятаться подальше — она не была удивлена, ведь Долохов любил долгие пытки. — Зачем ты… Вальбурга хотела спросить, но не закончила фразу — из угла донёсся какой-то странный воющий звук, хрипяще-надрывный, отчаянный, будто завывание сумасшедшего ветра за окном, а потом оно метнулось вперёд, заковыляло, поползло, волоча одну ногу. Она даже не сразу поняла, кто перед ней — только потом, когда оно вскинуло голову с сальными грязными волосами, она узнала. Узнала в этом измученном запытанном куске мяса собственного сына; безумно-бездумно жмущегося к её ногам, будто запоздало искал защиты. Вальбурга опустилась на колени, платок отшвырнула куда-то в сторону: руки у неё тряслись, как в лихорадке, пальцы судорожно ощупывали посеревшее измождённое лицо Сириуса — узнавали заново. Она потянулась — и поцеловала его куда-то в висок, прижала близко-близко и даже не поморщилась, когда он испачкал её руки кровью и зеленовато-желтой желчью. — Сириус… Сын не ответил — завыл у неё на плече, словно побитая бродячая псина, задёргался и всхлипнул, давясь рыданием и воем. Она погладила его по спине — пальцы ощутили только голую кожу. Ужас тугой шелковой нитью прошил сердце насквозь. — Почему он молчит? Долохов не ответил — он снова курил и не смотрел на них, привалившись плечом к косяку двери, но всё ещё казался пьяным; однако стоило Вальбурге подняться на ноги и повернуться к нему лицом, как тут же отлип от косяка и сделал пару шагов вперёд. Он больше не качался, как пьяный — он больше не был пьяный, словно мгновенно протрезвел, ну или ей просто казалось. Долохов протянул ей какой-то свёрток; Вальбурга приняла его, не глядя, и сразу же разорвала упаковочную ленту — та была кроваво-красной. Она стащила крышечку и едва подавила рвотный позыв. На бархатной подушечке лежал кусок сморщенной розово-коричневой плоти с неровными рваными краями. Это был язык. — С днём рождения, Вэл. Долохов отсалютовал ей сигаретой и захохотал, откидывая голову назад.