На опушке Нан-Эльмота

Домой Ломион вернулся на закате, весь в пыли и на взмыленной лошади. Волосы ужасно растрепались, а глаза покраснели — то ли от слез, то ли от ветра, сопровождавшего его всю дорогу. Маэглин не спал и не ел, стараясь доставить послание в срок и вернуться обратно, пока Эол ничего не сделал с его другом. Даже если Келебримбор уже не считал его таким, то для Маэглина он все равно был очень дорог, и он не позволит отцу ему навредить. Эльфенок спрыгнул с лошади и оглянулся. Из-за дома к нему навстречу вышел Эол. Его длинный фартук, закатанные рукава льняной рубашки были забрызганы чем-то красным… Ноги Ломиона подкосились. — Что ты с ним сделал?! — из горла мальчика вырвался истошный крик, а из глаз полились слезы. Синда криво усмехнулся. — Приготовил на ужин, — спокойно ответил он. — А что еще я должен делать с оленьей тушей? Маэглин непонимающе уставился на отца — что он вообще говорит? — и бросился к дому, стрелой влетел в гостиную. Все в том же углу сидел по-прежнему живой Тьелпэ, только вид у него был уставший и осунувшийся. — Ты жив!.. — Подросток готов был зарыдать от облегчения. Келебримбор посмотрел на него как на сумасшедшего, хотя наверное, на безумца Маэглин сейчас был похож больше всего. Следом за ним вошел Эол и тоже отметил факт пребывания феаноринга на этом свете. Но в отличие от сына, он видел и другое. У камина сидела сгорбившись и что-то бормоча Аредэль. Спутанные волосы закрывали лицо эльфийки, явно с кем-то разговаривавший. Синда подошел к ней и дотронулся плеча. Она вздрогнула и прижала что-то к груди, пряча от мужа. — Кто разрешил выйти тебе из комнаты? Ириссэ ничего не ответила. Тогда синда протянул руку и отобрал то, что она прятала — три переплетенные ленточки: синяя, золотая и голубая. Давным-давно Аредэль рассказывала Маэглину о том, что взяла их у отца и братьев на память и всегда носила их с собой. Эол об этом не знал. Он отбросил ленточки на пол и поднял эльфийку на ноги. — У нас закончились стрелы. Займись этим, милая. Женщина склонила голову и молча ушла. — Маэглин. — Мальчик вздрогнул. — Что ответил Куруфин? — Он на все согласен. Написал письмо. Вот. Ломион протянул отцу помятый конверт. — Отлично, — улыбка Темного Эльфа стала зловещей. — Можешь отдохнуть и поужинать. Утром, если потребуется поедешь обратно. Эльфенок спорить не стал, и Эол, выйдя из комнаты, отправился наверх. Сын Аредэль сделал несколько шагов к нолдо, боясь, что он отвернется или опять ударит его и прогонит… Но Келебримбор печально улыбнулся и сухим голосом сказал: — Мой отец тебя не сильно напугал? Маэглин был готов услышать все что угодно, но точно не этот вопрос. — Он… я… Лаурэ показал его в тот раз очень похоже… Ты же был зол на меня! Келебримбор улыбнулся, подмигнул ему и кивнул головой, подзывая к себе. Маэглин нерешительно подошел и сел рядом. Нолдо натянул до предела цепь и притянул к себе кузена, крепко обняв. — Нет, я не зол, я беспокоюсь о тебе и Ириссэ. И ты все еще мой милый братик и друг. Просто лучше, чтобы Эол об этом не знал. И если я буду тебя обзывать и делать вид, что ненавижу, подыграй. Хорошо? — шепотом спросил он. Маэглин кивнул и вскочил на ноги. — Подожди, я сейчас. Он выбежал из комнаты на кухню и вернулся с тарелкой, заваленной мясом и хлебом, подмышкой он нес кувшин с водой, а пальцами придерживал кружку. Поставив все это перед Тьелпэ, он принялся кормить его. Вряд ли Эолу было дело до того, что Келебримбор голодал. А Маэглин был рад хоть чем-то помочь другу. Когда с ужином было покончено, Ломион привалился к боку кузена и сладко зевнул. Сейчас ему было так тепло и спокойно… — Маэглин, тебе нельзя здесь засыпать, иначе Эол поймет, что мы заодно. Эльфенок нехотя согласился и, отстранившись, принялся собирать посуду. — Я постараюсь тебя вытащить. Найду ключ и сниму оковы. Келебримбор покачал головой. — В них даже скважины нет, братик. Лучше скажи, что хочет твой отец от моего? Маэглин вздохнул: — Куруфин должен развязать войну с Дориатом… — Но зачем? На этот вопрос не было ответа ни у Тьелпэ, ни у Ломиона.