Lacrimosa

Темнота бесконечна. Душащая, бездонная. У неё нет границ. Нет конца. Даже горизонта. Всепоглощающая пустота сжимается со всех сторон. Она живая. Дышащая. Бурлящая, как море в жуткий шторм. Сознание проваливается сквозь слои черного. Они смыкаются. Расходятся. С каждым новым витком давление становится сильнее. Кажется, еще мгновение - и тьма раздавит, впрессует в небытие. В моменты столкновений появляются линии. Тонкие, еле различимые. Как паутина, сотканная из мерцающих отсветов. Темнота пульсирует. Нити прорезают ее, складываясь в причудливые узоры. Как крылья стрекозы, застывшие в полете. Обманчиво прекрасные. Хочется рассмотреть, дотронуться, но с каждым мигом вокруг все сильнее давит пустота. Эти мерцающие линии несут в себе смерть. Чем ближе, тем невыносимее. Когда сознание уже готово сломаться, все исчезает. Остаются лишь размытые очертания, тающие в мареве. Темнота расступается неохотно.   Смутно ощущается звук. Кажется, чей-то неразборчивый шепот. Шуршание ткани. Голова раскалывается, в горле песок. Перси пытается пошевелиться, но тело не слушается, тяжелое, словно налитое свинцом. Сквозь ресницы пробивается тусклый свет. Размытый, как сквозь очень грязное стекло. Дыхание сбивается, когда Перси пробует приподняться. Обрушивается головокружение, оседает привкусом меди во рту. Он помнит резкую боль в запястьях и чей-то спор. Вроде бы, кричал Нико? Пространство теряется в темноте, все вокруг едва различимо, и кажется, вокруг вот-вот вспыхнет мерцающая паутина. Паника накатывает внезапно. Остро, поглощающе. Пальцы впиваются в простыню - влажные, не слушающиеся. — Не дергайся, Джексон, все нормально, — голос тихий, но четкий. Женский. Кларисса? Он моргает, с трудом поворачивает голову. Вокруг темно, потому что за окном ночь, а на столе горит всего одна свеча. Ла-Ру сидит на стуле у его кровати в футболке на пару размеров больше, подперев подбородок ладонью. На ней нет браслетов. — Что... — голос срывается, кашель рвет горло. — Выпей, — девушка всовывает ему в руки кружку со стола. — на вкус мерзко, но помогает. Вода тёмная, мутная, с плавающими стеблями чего-то явно несъедобного. — Ты теперь сестра милосердия? — Ага, лечу наложением рук. Смешок вырывается у Перси непроизвольно - сухой, искренний. Это действительно забавно. Представить Ла-Ру в белом переднике, с градусником и умиротворенной улыбкой - все равно что вообразить Диониса, ведущего кружок анонимных алкоголиков. Перси делает глоток. Горечь обжигает язык, стекает по горлу мерзким шлейфом. Он давится, едва не выплевывая все обратно. — Спасибо за этот… божественный напиток. Точно не хочешь меня отравить? Кларисса откидывается на спинку стула, складывает руки на коленях. В уголке ее губ дрожит что-то, отдаленно напоминающее улыбку. — Если бы я хотела тебя прикончить, сделала бы это без всяких зелий. Перси скептично хмыкает. Он делает еще глоток. Отвар кажется почти терпимым. И все же он отставляет кружку на стол, передернувшись. — Ладно, ты не катастрофически плоха в роли медсестры, — его голос еще хриплый, но уже не такой разбитый. — где мы вообще? Что произошло? Ла-Ру замирает на секунду. Скользит взглядом по комнате - по стенам, высокому потолку, теряющемуся в темноте, единственному окну. Обстановка не то, чтобы роскошная: стол, стул, шкаф для одежды, и… огромная кровать. Вот кровать прямо королевская, да. — Не представляю, что это за место, — наконец отвечает Кларисса растеряно. — оно очень, очень странное. Тебя Люк притащил, если интересно. А я ... Она резко обрывает себя, будто передумала что-то говорить. — Я очнулась в соседней комнате. Наш персональный лазарет. Тишина повисает тяжелой пеленой. Перси знает, о чем она промолчала. — Он тебе что-то сказал? Перед тем как... Кларисса резко встает.  Стул со скрежетом проезжает по паркету. — Поступить как сволочь? О, конечно: «Доверься мне». Потрясающе, правда? Перси опускает взгляд. Он чувствует себя виноватым за ту боль, что плещется в ее глазах. — Прости. — Не надо, — она резко поворачивается к окну, обхватывая себя за плечи. — мне не нужно твое сочувствие. За окном, в густой тьме, перемигиваются далекие звезды. Перси садится, опуская ноги на холодный пол. Он ничего не говорит. Всем и без того тяжело. Не надо усложнять. У него начинают ныть зубы – так плотно он их сжимает. — Он врал мне. Все это время врал, — ее голос тихий, звенящий. А может, он звенит только в голове Перси. Сдавленный звук - то ли смешок, то ли рыдание. — Хоть что-то было правдой? — Думаю, да, — его ответ честен настолько, насколько это вообще возможно. К Крису Джексон испивает однозначное чувство. Неприязнь. Но Кларисса здесь, а не закована в клетке - и Люк ясно дал понять, что никто не держит ее насильно. — Ты ведь тут, — бросает он, наблюдая, как ее плечи напрягаются. Она внезапно горько смеется - корявый, безрадостный звук: — Я ведь над ней издевалась. Над Чейз. Глупенькая Аннабет. Так я про нее говорила. Маленькая наивная девочка. Такая умная, но такая дурочка, умудрилась влюбиться в Кастеллана. Какая ирония. Я ее жалела. Смешно, да? — Нет, не думаю, — Перси неприятно говорить об этом. Не надо усложнять. Он и сам знает, что его почти-что-девушка неровно дышит к Люку. Внутри расходится волна бессильного протеста. Ему не нравится об этом думать. Перси помнит, как Аннабет смотрела на Кастеллана. Как загорались ее глаза. — Смешно, потому что я такая же дура, — губы Клариссы предательски дрожат, когда она к нему оборачивается. Перси встает, мир плывет перед глазами. Он решается взять кружку, поглядывая на содержимое с отвращением. Опираясь на стену, добирается до окна. Холодное стекло приятно жжет кожу. — Так, подожди… Он забирается с ногами на подоконник, приоткрыв окно. —Я сопливая идиотка, — Кларисса торопливо вытирает глаза ладонями. — клянусь, Джексон, хоть кому-то расскажешь… Она не плачет. Никогда не плачет на людях. Перси раньше подозревал, что слезные железы в нее природой не заложены. — Брось, кто мне поверит? За окном стынет ночное небо. Ночь темная, тяжелая. Поразительно успокаивающая. От окна дует прохладный ветер, несет с собой запах дождя. Чистый, обновленный мир. Этот мир кровью умылся, а там, внизу, никто даже не заметил. Перси прикрывает глаза, дышит спокойно и размеренно. Только ладони немеют и несмело дрожат. Кажется, он понимает, о чем говорит Кларисса. Не то, чтобы Джексон был силен в этом… Зачем он поцеловал Кастеллана? Перси резко выдыхает. Затылок ударяется о холодное стекло. Ему просто надо было почувствовать, заполнить дыру, пробитую страхом, встряхнуть агонизирующую душу. Потому что хотелось. До боли, до крика, до кровавых ран на губах, так хотелось забыться в ком-то. Не убежать, не оторваться. И ломает его, как наркомана. Начисто тормоза отказывают, стоит взглядами столкнуться. С глазами оттенка стали, что режут не хуже меча. С Аннабет он так не мог. Тошно и горько, и от самого себя противно. Внутри холодеет, вымерзает. Как глаза Люка. Как в Северном Ледовитом. Провалишься и пойдешь ко дну, на пробирающую до костей глубину, а вынырнешь — замерзнешь окончательно. Гребаная снежная королева. То горит, то леденеет. Перси не раз замечал за собой, что может подвиснуть. Смотреть, пока тот снова не выкинет что-то, за что вмазать хочется. Чертовски красивый мерзавец. Как голливудская, мать его, звезда.   Перси никогда не позволял себе задумываться - все было слишком сложно. Он находил спасение в злости, в жгучей, заполняющей собой весь мир обиде, в хронической тоске. Если бы не уверенность, что завтра не наступит... Джексон правда думал, что умрет. Он знал, как опасна эта игра, или думал, что знал, пока в теле Люка не появился Кронос. Перси искренне считал, что у него есть все, о чем можно мечтать. Команда, друзья, семья, высшая цель, но появился Кронос, и все это лопнуло, как сраный мыльный пузырь. Боги, он же знал! И все равно оказался не готов к краху всего своего мира. В горле встает комок, который не удается проглотить. Внутри чертово поле боя. Будто мало безумия с Кроносом, пророчествами и этой гражданской войной. Хочется сделать себе лоботомию. Он помнит первый летний закат в лагере. Как золотистый свет лип к доспехам Аннабет, делая ее похожей на богиню. Как сам нарочно спотыкался на тренировке, чтобы она коснулась его локтя. Был очарован ею, лагерем, волшебством нового мира. А еще помнит, как увидел Кастеллана. У него были растрепаны волосы. Коротко остриженные над ушами, казались светлее золотистых, густых, слегка спадающих на правую сторону лба. Помнит так четко, будто его лицо выжглось на обратных сторонах век. Не потому, что оно почти нечеловечески красивое. Не потому, что притягивает взгляд каждой чертой. У него ресницы такие, что девица позавидует. Высокие скулы, челюсть фигурная. Когда он говорит, в углублении щек появляются мягкие тени. Его губы блядско-прекрасные. Эти невъебенные губы двигались, обнажая ряды ровных и белых зубов, а Перси ни тогда, ни позже не мог вспомнить, что Люк говорил. Кастеллан был тем, кто помог Перси освоиться в этой реальности. Они даже жили под одной крышей, пока Посейдон не признал в нем сына. Люк стал ему другом, наставником, товарищем… Когда он начал им восхищаться? — Ты зеленее этой бурды, — бросает Кларисса, наблюдая, как он потирает гудящую голову. Девушка садится рядом. На подоконнике не так много места, и Джексону приходится опустить ноги и сдвинуться к стене. Он громко отпивает. Отвар оставляет на языке едкий привкус. Как то странное чувство, когда Перси впервые заметил, что Аннабет всегда улыбается Люку. Тянется к нему. Что тот отвечает ей заботой. — Я просто... Завидовал? Подражал? Возможно. Хотел быть на его месте? Или занять место рядом с ним? Мысль вдавливается в череп ледяными пальцами. Плечи предательски вздрагивают. — Кажется, я схожу с ума, — говорит он вслух. Кларисса хмыкает: — Хочешь, ударю тебя по голове? Для ясности. В каждой шутке... А потом все слишком закрутилось. Молнии. Признание. Оглушающая боль. Застилающий мир гнев. И в глазах Люка отразилась траектория падения ангелов. Времени разобраться в себе просто не осталось. В той камере смертников у него начисто отказал самоконтроль. До помутнения захотелось вцепиться в Кастеллана, сделать хоть что-то. Разозлить, причинить боль, ударить. Наверное, не стоило так сильно наслаждаться его тихим, почти умоляющим стоном. Тем, как темнели его глаза и срывался голос. Деструктивное поведение никогда не было ему свойственно. — Джексон, ты меня уже пугаешь. Перси с силой растирает лицо ладонями, пытаясь побороть зуд под кожей. Не помогает. Совсем. Он и сам себя пугает. Где-то в коридоре скрипит дверь. — Я тебя понимаю, — тускло произносит он. — Да ну, проблемы в раю? Чейз ведь, кажется, действительно тебя любит. Про Кастеллана я не нарочно… Это ведь давно было. Перси закатывает глаза. "Проблемы в раю" - хорошенькая формулировка. Он открывает рот, чтобы ответить, но из коридора доносится едва слышный стон. Кларисса резко поднимается, напрягшись, как струна. — Силена? — ее голос неожиданно робкий, мягкий. И она здесь? Последний раз Джексон видел Боргард в объятиях Накамуры. Казалось, мертвой. Перси замечает, как сжимаются кулаки Ла-Ру. Ее пальцы впиваются в ладони так, что кажется, вот-вот раскрошат кости. Она замирает у двери, будто боится выглянуть. Будто боится, что показалось. — Как она? Кларисса делает глубокий вдох, будто собирается крикнуть. — Живая пока, — едва слышно. Перси знает, что значит терять друзей. Черт, да все они прекрасно знают, каково это - видеть, как близкие уходят один за другим. Но Боргард была лучшей подругой Клариссы. Окажись на ее месте Аннабет, Перси бы с ума сошел. — Я думал, она... — Умерла? Почти, — Ла-Ру прячет лицо за волосами. — из-за меня. Из-за того, что я отказалась участвовать в этой войне. Как она могла?! Она начинает шагать по комнате, как зверь в клетке. — А Крис... — начинает Перси. — Не говори мне про него! — Кларисса оборачивается, и в ее глазах столько боли и ярости, что Перси невольно отодвигается. — Она сильная, — говорит он, зная, как глупо это звучит. Кларисса фыркает. — Да. Только вот она же не должна быть сильной. Понимаешь? Дочь Афродиты влезла в доспехи и пошла на проклятого змия… Ее голос трескается.  — Она выкарабкается, — говорит он тверже, чем чувствует. — мы все выкарабкаемся. Кларисса смотрит на него и качает головой. Подходит к столу, берет что-то небольшое и перебрасывает ему. Перси ловит летящий предмет. Осколок стабилизатора едва теплый. Он перекатывает его в ладони, ощущая покалывающую вибрацию. — Не знаю, что это, но оно чуть кожу тебе не прожгло. — Люк оставил? — спрашивает отстраненно. Кларисса кивает, нервно покусывая нижнюю губу. — Сунул тебе под футболку и свалил. Сказал, — она делает паузу, имитируя презрительный тон Кастеллана, — "не трогай и смотри, чтоб не потерял". Мне кажется, это какой-то изощренный способ убийства. Я забрала эту каменюку, когда от тебя чуть пар не повалил. Из соседней комнаты снова доносится стон - на этот раз громче. Кларисса вздрагивает, ее пальцы впиваются в край стола. — Мы можем пойти туда, — говорит он осторожно. — если хочешь. — Я не знаю, не могу, а если Крис... Или она уже… — голос девушки превращается в сиплый шепот. Она замолкает под его взглядом. Перси медленно поднимается, еще пошатываясь. Эта слабость уже раздражает. Дверь скрипит. В тянущемся в обе стороны коридоре пусто. Все двери плотно закрыты. Кроме одной. В полумраке комнаты на кровати мелькает бледное лицо. Силена бредит, мечется по мокрым простыням. По ее коже бегут ужасные фиолетовые прожилки. Они пульсируют, извиваются, чернея. Кларисса застывает на пороге. — Она не должна так страдать, — шепчет она. — она... Это же Силена. — Вас сюда никто не звал. Голос из темноты режет воздух ножом. Перси инстинктивно хватается за пояс, но меча там нет. Из тени выступает фигура. Высокая, худая, с повязкой через глаз. Накамура. Его обычно невозмутимые черты искажены. В комнате стоит стойкий запах алкоголя. — Я сказал, пошли прочь, — каждый слог как взведенный курок. Кларисса делает шаг вперед, подбородок дерзко приподнят. — Мы имеем право... — Ничего вы не имеете! — Эфан взрывается, оказываясь в сантиметре от ее лица. — Вы ее предали. Все вы. А теперь приползли, когда уже поздно? Перси видит, как она вздрагивает, словно от удара. В чем-то он даже согласен с сыном Немезиды, они и правда подвели Силену. Сначала Перси, который не смог спасти Бекендорфа, а потом и Кларисса… — Она моя подруга, — хрипит она на выдохе. Накамура издает звук между смехом и рычанием. — Подруга? Ты послала ее, когда она пришла за помощью. Настоящая дружба. Эфан резко оборачивается, и на мгновение его маска спадает. В глазах - чистая боль. Перси использует момент: — Мы можем помочь. — Да ну? — Эфан медленно поворачивается. В его руке появляется кинжал. — Ты, Джексон, вообще-то должен быть мертв. Как и твоя подружка. Себе-то помочь не смогли. Или забыли, кто вас спас? Кларисса резко встряхивает головой. — А мы просили об этом? Да если бы вы не вернули Кроноса… — Заткнись! — крик Эфана заставляет дрогнуть стены. — Вы все тут играете в какие-то свои игры, а она... — его голос внезапно срывается, — ...она умирает. Силена всхлипывает в своем бреду. Тихо, жалобно. Накамура не оборачивается, но его плечи слегка опускаются. — Вы ничем не можете помочь. Теперь все зависит… Слышатся торопливые шаги. Кто-то поднимается по лестнице. Крис застывает на верхней ступеньке, пальцами впиваясь в перила. Скользит взглядом от Клариссы к Перси, а следом до открытой двери комнаты Силены. — Что вы тут... — начинает он, но замолкает, заметив Эфана. Уголок его губ приподнимается не то в попытке улыбнуться, не то сдерживая гримасу. Кларисса дергается, будто собирается броситься на него. Или прочь. Перси хватает ее за запястье, удерживая. Родригес стоит, прижав к боку локоть, как человек, скрывающий переломанные ребра. Его кофта в темных пятнах - грязь, кровь? — Достали? — спрашивает Эфан. Крис кивает, доставая из кармана маленький флакон с мутной жидкостью. — Убить ее было бы милосерднее. — Иди ты к черту с такими предложениями, — говорит Накамура, забирая флакон. —должно помочь. Перси чувствует, как Кларисса вырывает руку. Родригес проходит мимо, и девушка опускает взгляд. Вблизи синяк на его челюсти выглядит еще внушительнее. В комнате за их спинами Силена вскрикивает - нечеловечески, пронзительно. Ее выгибает судорогой. Черные прожилки, заменившие собой вены Боргард, уже расползлись по всей коже. Тело девушки бьется в припадке. — Держите ее! — командует Эфан. Кларисса первой бросается вперед, руками прижимает плечи Силены. Перси и Крис хватают ноги. Накамура приподнимает ее голову, подносит флакон к потрескавшимся губам. Разжимает сведенные судорогой челюсти. Жидкость - густая, искрящаяся - выливается в рот. Девушка захлебывается, жидкость стекает по подбородку, смешиваясь с потом. Еще минута, и ее тело обмякает. Кларисса тут же прижимает Силену к себе, будто боится, что кто-то отнимет. — Все хорошо… —шепот больше похож на молитву. — все будет хорошо. Но ее глаза – широко распахнутые, дикие - выдают ужас. Повисает тяжелая тишина, нарушаемая прерывистым дыханием Силены. Крис на коленях у кровати прикладывает ко лбу Боргард мокрую тряпку. Вода окрашивается черным, стекает по ее вискам, оставляя разводы. — Я могу попробовать… — от голоса Перси все вздрагивают. — водой. Может, еще не поздно. Крис коротко переглядывается с Эфаном. — Лидийский змей. Ты не вытянешь этот яд. — Будем просто смотреть? — Попробуешь – только себя угробишь, — Накамура качает головой. — а ей это не поможет. Мы сделали все, что могли. Теперь только ждать. — Что вы ей влили? — Кларисса не отрывает рук от Силены. — Сначала антидот, настоянный в тенях Гекаты. Сейчас митридат, — он вздыхает. — к утру она либо поправится, либо погибнет. Уходите. Ночь будет долгой. Я первый посижу. Не спорит даже Ла-Ру. Они выходят в коридор, и Крис кладет руку ей на плечо. — Мы можем поговорить? Девушка вздрагивает, но не отстраняется. Беспокойство Родригеса выдают только поджатые губы и напряженные плечи. Какой-то долгий миг девушка всматривается в его лицо, а потом кивает. Перси возвращается в комнату, в которой очнулся. За спиной удаляющиеся голоса. Он устало выдыхает и опускается на стул. Тело ноет, голова болит. Перси машинально проводит рукой по волосам и морщится. Ему бы помыться. Кстати, Кларисса, щеголяющая в мужской, а главное - чистой футболке, явно воспользовалась благами цивилизации. Приглушенный свет в коридоре мерцает. Дверь в санузел предсказуемо оказывается в самом конце. В зеркале над раковиной будто незнакомое лицо. Бледное, с синяками под глазами, с потрескавшимися губами. Волосы слиплись в грязные пряди, на подбородке засохшая кровь. Красавец. Хоть сейчас на обложку журнала. Перси подносит руку к лицу, и отражение повторяет движение. Он наклоняется к раковине, включает воду. Прозрачная струя почти обжигает пальцы. Умывается, счищая грязь, пот, кровь, но липкость не уходит. Она под кожей, внутри, будто тьма последних дней въелась в него намертво. Сменной одежды нет, но кому какое дело? Он забирается в душ, и пар заполняет комнату. Капли оседают на плитке, стекают по стенам. Перси стоит под струями, запрокинув голову. Вода всегда была его стихией. Беспроигрышным способом привести мысли в порядок, как бы ни рвало изнутри. Но сейчас даже она не приносит облегчения. — Соберись, Перси. Собственный голос едва слышен сквозь шум воды. Собраться не получается. Все должно было быть иначе. Люк притащил его сюда и исчез. Без объяснений бросил разгребать последствия. Как всегда. Перси не хочет думать о нем. Он устал гадать, что было правдой. Устал вспоминать. Ему давно не шестнадцать, когда любая проблема кажется концом света. Один поцелуй от отчаяния... Блять, да они целые войны пережили. Переживут и это. Он резко встряхивает головой, словно это может помочь. Выключает воду. Тишина после шума кажется оглушающей. Вокруг будто вымерло. Ни голосов, ни шагов. Ни одного звука за дверью. Даже это вызывает тревогу. Надо найти остальных. Придумать план. Хотя какой там план - просто бы выжить. Вещи хочется не просто выбросить, а сжечь. Но, замотавшись в полотенце из тумбочки, Перси всё же пробует отстирать их, хотя бы смыть большую часть грязи. Вода в раковине быстро мутнеет, окрашиваясь грязно-розовым. Влажную одежду надевать противно - ткань неприятно липнет к коже. Он остается в полотенце и босиком идет по толстому ковру, оставляя за собой мокрые следы. Комната кажется удивительно пустой. Кровать не застелена, простыни скомканы. В воздухе давящая тишина. Только теперь Джексон вспоминает, что, вообще-то, может за несколько мгновений высушить вещи. За окном едва посветлел горизонт. Сизые предрассветные сумерки медленно размывают черноту ночи. Перси прищуривается, различая смутные очертания. В этом призрачном свете он вдруг понимает, где находится. Внизу тот самый пруд, где Аннабет его поцеловала. Кажется, это было вчера. Или позавчера. Время спуталось в безжалостном калейдоскопе. Комната наполняется серым, будто призрачным светом. Уже не ночь, еще не день. Мир продолжает существовать. За остаток ночи его никто не беспокоит, хотя пару раз Перси слышит за дверью чьи-то шаги и отголоски перепалки снизу, голоса, сорвавшиеся на крик. Крис и Кларисса выясняли отношения почти до утра. Судя по тому, как оглушительно хлопнула соседняя дверь, к согласию они так и не пришли. — Мы уходим, — Ла-Ру врывается в его комнату ровно в тот момент, когда первый солнечный луч касается подоконника. Перси медленно поднимает голову. Кларисса стоит в дверном проеме, вся напряженная, как тетива лука. В ее руках сверток с вещами, а под левым глазом алеет свежая царапина, глубокая, будто от когтей. — Что с лицом? —спрашивает Перси, чувствуя, как поднимается холодная ярость. — Он тебя ударил? Если этот ублюдок посмел… Глаза Клариссы сверкнули. — Нет, Перси, — резко отвечает она. — я позорно шлепнулась на лестнице и не хочу об этом говорить. Собирайся. Жду через пять минут внизу. Не дав ему и слова вставить, она разворачивается и исчезает так же стремительно, как появилась. Да у него и вещей-то нет. Только то, что на нем. Перси подходит к окну. Внизу у входа стоят Эфан и Крис. Судя по резким жестам и тому, как Родригес экспрессивно что-то доказывает - спор явно не из приятных. Внезапно Крис резко разворачивается, отбрасывает в сторону небрежный жест и уходит, оставив Эфана стоять со скрещенными руками и пристальным, тяжелым взглядом, устремленным на дом. — Джексон, если я через двадцать секунд не увижу тут твою задницу, поднимусь и выкину тебя в окно! — раздается крик от лестницы. — Я не намерена здесь больше оставаться! Перси закатывает глаза, но уголки губ непроизвольно подрагивают. — Боги... — говорит он тихо, на ходу засовывая осколок стабилизатора в карман. — Какому же несчастному такая жена достанется. — Что? У нее, что, слух как у совы? — Иду я. Они выходят на улицу сосредоточенные и серьезные. Накамура ждет их, держа в руках бронзовый диск, испещренный бегущими по поверхности мерцающими символами. Артефакт гудит, как раздраженная оса. Перси уже видел его как-то. Когда Люк привел в лагерь милого бронзового быка, едва не разнесшего все вокруг на пару километров. — Я отправлю вас домой, — Эфан поднимает руку на уровень груди. — предупреждаю: будет больно и неприятно, может вывернуть наизнанку. Главное - четко представляйте место. Одно место. Перси переводит взгляд на Клариссу. — А если я буду думать о лагере, а она вдруг вспомнит солнечную Испанию... — Вас выплюнет где-то над Атлантикой, — Накамура хмурится. — если повезет. Если нет, то останетесь в подпространстве. Кларисса поворачивается к Перси, чтобы что-то сказать. Диск в руках Накамуры вспыхивает синим. — Готовы? И мир взрывается светом. Все его тело будто выкручивают изнутри, выворачивают наизнанку, растягивают в нить. Желудок сжимается в тугой болезненный узел, горло перехватывает спазм. Это длится не дольше нескольких секунд, но Перси клянется, что в следующий раз лучше пойдет пешком. В него врезается что-то крупное - стремительное, неудержимое, выбивающее воздух из легких. Капкан чужих рук смыкается на шее, а в следующее мгновение его окутывает знакомый запах. Боги, какое облегчение. — Аннабет... Голос сиплый, сдавленный, но она уже здесь, в его руках, настоящая, живая. Блондинка отстраняется, внимательно осматривает его. Перси вдыхает глубже и чувствует сладкий аромат клубники. Как будто не было кровавой бойни, перевернувшей реальность. — Увидимся, — бросает Кларисса и уходит. Они вдвоем идут к Большому дому. Вроде бы все как всегда: беззаботные нимфы у ручья, сатиры, гоняющиеся за дриадами, отдаленные крики с арены. По отдельности тревожащие детали почти не бросаются в глаза, но их слишком много. Голоса чересчур громкие, смех надрывный, движения резкие. Играют в нормальность, будто если притворяться достаточно долго, кошмар последних дней рассосется сам собой. Перси садится на старые качели у заднего входа. Дерево слегка скрипит под его весом. Аннабет исчезает на минуту и возвращается с двумя дымящимися кружками. — Выглядишь, как зомби, — бросает она, дергая краешком губ. Это не смешно, но Перси все равно улыбается. Потому что она здесь. Потому что они живы. — Я беспокоилась, — добавляет тише, прислоняясь к перилам. Солнечный луч цепляется за светлые волосы, золотит кожу. Она выглядит лучше - исчезло то затравленное выражение, что было в подземелье. Но в глазах осталась тень, глубокая, как пропасть. Аннабет садится рядом, плечом прижимаясь к нему, и он чувствует тепло ее тела, легкий трепет в пальцах, когда та поправляет прядь за ухом. Она так к нему льнет. И он готов отдать за нее жизнь. Есть только одно чертово «но». — Нико сказал, Люк не позволил забрать тебя. Что случилось? Да, вот именно это «но». — Я уже здесь. И никуда не денусь, — Перси чуть отстраняется и делает глоток кофе. Ему не нужно было перехватывать кружку. Это просто предлог - отвлечься, потянуть время. Он ненавидит эту ложь по умолчанию. Сколько раз за последние пару дней он уже соврал? Аннабет заслуживает правды. Но рассказать ей про поцелуй с Люком? Что в темноте подземелья, когда мир рушился, именно он казался таким необходимым? Да она его возненавидит. — Поговорим потом? — его голос звучит хрупко, как тонкий лед над пропастью. — А сейчас... просто посидим тут. Аннабет изучает его взглядом, который всегда видел слишком много. Ее улыбка рождается медленно - дрожание губ, лучистый свет в глазах. — Конечно. Она не настаивает. Не спрашивает. Это хуже всего - ее безоговорочное доверие. Может быть, позже он найдет слова, которые не разобьют ей сердце. Может, завтра сможет объяснить, что без колебаний прыгнет вместо нее в огонь, но не назовет своей. — Не уходи, — вырывается у него, прежде чем он успевает это обдумать. Аннабет, не колеблется ни секунды, накрывая его руку своей. — Никогда. А Перси понимает - он уже теряет ее. Прямо сейчас, в эту самую секунду, когда позволяет верить в то, чего больше нет. Никогда в жизни она не простит ему этого. Но, когда их пальцы переплетаются, он закрывает глаза и притворяется, что этого достаточно.