в бездну, за тобой

Скорость — это свобода. Иногда (когда он ловит триггер, что сейчас и произошло) Крис берет мопед Джисона, чтобы вечерком прокатиться по окраинам деревни, смотря вдаль и под ровный рев мотора впитать в себя ночной воздух, свободу. Хоть и иллюзорную, но такую свежую и до боли желанную. В ее непродолжительности и находится истинная красота. Ради моментов лживой свободы и стоит жить, не так ли? На небе раскинулись тысячи звезд, а прохладный вечерний ветер треплет светлые волосы. Пейзажи проносятся мимо смазанными картинами, под пальцами вибрирует железная сила ревущего мотора, ловко петляющего на дорогах. Крис летит, словно птица, свободная и вольная, оставляя позади себя цивилизацию, непонимающих его людей. Таких же, как и он сам — непонимающих, упрямых людей. Из такой же плоти и крови. Почему тогда Крис чувствует себя чужим среди своих? Скорость — это очищение. Но Крис поношенный и протухший, упрямо никого и ничего не слышит — лишь свои мысли, и неукротимый голос внутренней вины. Это убивает. Хочется превысить лимит скорости, плюя на опасность, плюя на риск, на собственную жизнь. Крису не в первой же — плевать на жизнь; на свою, и на чужую. На жизнь человека, рядом с которым он готов был… Жить. Приближающееся прошлое настигает вместе с горькими слезами.

øøø

Большие темные глаза, как у потерянного олененка. Крис улыбается широко и, чуть подавшись вперед, втягивает носом запах с его толстовки, в районе шеи, а после дыхание затаивает, наблюдая за своим парнем, пока в голове и на губах горячим шепотом не рождается: «Какой же ты все-таки…» «Какой?» — парень слегка изгибает бровь, усмехаясь и понятия не имея, как влияет на Криса этими, на первый взгляд, невинными действиями. «Нереальный…» — старший на автомате облизывает сухие губы, засматриваясь в родные, бездонные глаза, очерчивая розовые пухлые губы, находящиеся так чертовски близко. «Ну ты и подлиза, Чан» — парень улыбается мягко и ласково, проводит большим пальцем по щеке Криса, гладя. От каждого нежного прикосновения по спине бежит табун мурашек, а младший, как будто ненарочно, касается свободной ладонью пока еще смоляного цвета волос старшего, слегка массируя, заставляя глаза прикрыться в блаженстве В такие моменты раскрываются крылья. Они с трепетом обнажают себя только рядом с ним — ни с кем другим. «Иди сюда, солнышко» — выдыхает Крис и хватает парня за талию. Сколько бы раз они не целовались, каждый раз — первый, каждое прикосновение — впервые. Коснуться своими губами этих манящих пухлых, сначала легонько совсем, а после, когда оба теряют голову — очень быстро теряют — начать терзать друг друга диким поцелуем, руками ближе к себе тянуть, прижимаясь разгоряченными телами вплотную. Его губы такие сладкие, родные. Он сам — часть Криса. Самая важная и ценная его часть. Это происходит внезапно. Ласковые лазурные волны пропадают быстро, золотой песок окрашивается черным, а вдалеке теплая галька пляжа будто покрывается коркой льда. Лодку резко дергает в сторону. Сердце бьется, как безумное, но уже не от близости — а страха. Жизнь людей в эпицентре шторма зависит только от прочности судна и мастерства корабельной команды. Судна у них нет — лишь старенькая дедушкина лодка, а команда из двух людей. Двух ужасно перепуганных и беззащитных перед роковой стихией людей. Криса ослепляет вспышкой боли — кажется, что-то ударило по голове. Как гром среди ясного неба. Последнее, что он помнит, это округлившиеся от шока глаза и собственное имя, произнесенное в беспомощном крике. Родное море безжалостно поглощает обоих. Просыпается Крис в белой палате, где мерзко пахнет медикаментами и смертью. Этот запах он запомнил на всю жизнь, впитал под кожу. В теле нет сил. Оно лежит и тупо таращится в потолок, не двигаясь. Болит абсолютно все. Нет желания что-либо делать. Нет желания с кем-либо говорить — но приходится. Не хочется, потому что подсознание не обманешь. Оно отравляет разум тревогой, знает, что сейчас покинет уста врача: «Из-за шторма служба спасения так и не смогла его найти…» Мир уходит из-под ног. Его будто никогда и не было. А Крис просто перестает существовать. Раскалывается на части, которые раскидывает по всему бескрайнему океану. «Нам очень жаль, Чан…» Чан… Невозможно слушать, как это имя произносится чужими устами — чужими людьми. Лицемерными людьми. Людьми, которых Крис ненавидит. Все, что он любил, поглотила всевластная стихия. В тот день Крис перестал любить, перестал чувствовать — его не стало. В тот день он утонул, вместе со своим солнышком. Более пяти лет тому назад. Осталась лишь пустая оболочка. Пустая, наполненная темнотой и болью оболочка. Больше ничего. Никого. Жизнь, после той роковой ночи — бесконечная и бессмысленная пустота, что стремительно и безжалостно поглощает тело и разум. А Крис и не сопротивляется вовсе. Смысл? Он больше не хотел стараться — для родителей, для преподов, для друзей, которые лишь на словах. Он готов был стараться только для него. Ради него готов был жить. Он, блять, хотел ради него жить. В чем, мать его, смысл жить дальше, если он потерял единственного, кого любил? В чем смысл, если он убил его? Совсем недавно еще была надежда, стимул, мотивация жить, становиться лучше. Не для себя, нет — для него. Для солнышка. Но этого не стало. Как не стало и Чанбина. По вине Криса. Они оба знали, что слишком разные — их история априори не могла иметь счастливого финала. Крис никогда не вписывался в чанбинов образ доброго и солнечного мальчика, который никогда никому не отказывает в помощи, учится на отлично, ведет здоровый образ жизни и ни в какие проблемы не влезает. Солнышко. Крис же всему этому диаметральное понятие — полная противоположность. Хорошо, если он был бы таким же, но нет. В этой жизни не бывает хорошо. Крис — это гнилое пятно на идеально чистой рубашке Чанбина, исключение из правил его прекрасной жизни, выстроенной по минутам. Крис, как старший, должен был взять все под контроль, должен был уничтожить росток той чертовой влюбленности, пока она не переросла в любовь. Старался, чтобы у них все было как можно непринужденнее. Было лишь счастливое совместное времяпровождение, обычные походы в кино, обычные пропуски школы вместе. Все друзья так делают. Никаких свиданий, нет. Никакой симпатии. Никакой любви. Крис не смог. Крис не уничтожил. Крис не убил — разве что только Чанбина. Сначала испортил, обесчестил и запятнал, а потом убил. Чанбина — свое единственное солнышко. «Чан, ты посмотрел погоду? Шторма точно не будет?» «Не боись, Бинни, не будет» Не будет… Не будет никакого счастливого финала. Трагедия, где главный герой вследствие самовольности наживает себе статус убийцы. Но нет, он никогда никому не признается в том, что так и не посмотрел. Он же разбирается, он же знает, какие, мать его, облака что означают. Он же был так уверен. Придурок. Мразь. Убийца. Смысл придумывать себе жалкие оправдания? Не созрел еще для правды, не подготовился морально. Боится. Крис не может с этим ничего поделать, да и не хочет, ведь эта боль — его и лишь его. Он продолжает плыть против течения, против всех, кто мог бы его спасти. Чанбина он спасти не смог. Поэтому и сам не заслуживает спасения. Лишь наказания. Потому что продолжать ступать по земле без солнца, это не жизнь — это выживание. А был и такой период, когда он пытался начать заново, когда еще верил, что каждый человек имеет право на второй шанс. Впервые попытался начать жизнь с нового, белоснежного листа, не заляпанного кровь и незапечатанного клеймом убийцы. Он мечтал забыть прошлое, начать заново, обещая самому себе, что справится, что не согнешься под удушающим прошлым. Ждал чего-то и твердо верил в лучшее, которое так и не наступило. Никогда не наступит. Крис — убийца, незаслуживающий счастливого финала. Эту отработанную до совершенства правду он так и несет тяжелыми оковами с собой на протяжении стольких лет, не смог освободиться, так с ними и оставшись. Теперь, когда он к своей правде привык, избавиться от нее невозможно. По-другому мир воспринимать уже не станешь. Убийца. До конца своих дней им и останешься.

øøø

Скорость выше дозволенной, парень мчится — от прошлого, но оно оказывается быстрее, догоняет. Оно всегда догоняет. Из-за слез опасность разбиться больше в сотни раз. Нельзя — слишком большая роскошь, вот так вот просто забыть все. Об ином мире Крис даже не задумывается. Байки все это. Хоть иногда и хочется верить, что его мальчик жив, пускай даже не в их человеческом мирке. Парень поджимает губы, быстро моргает, чтобы сбросить с глаз слезную пелену, и увеличивает скорость, крепко сжимая ручки руля. Он борется с желанием выехать за пределы цивилизации и умчаться куда-нибудь, не возвращаться больше никогда. Но что ждет его там? Ничего хорошего — точно не лучшее будущее. Будто у него оно вообще есть. Без планов на жизнь, без четких целей. Крис сам над собой смеется, словно услышал тупую шутку. Не человек, а трата места. И вновь ускоряется, чтобы разогнать прошлое и очистить голову от мыслей. Кожу все еще жжет мурашками воспоминаний и вердиктом врача, произнесенного с нотками фальшивой жалости. А душа все рвется к нему, рвется к Чанбину, болью пропитанная, жаждет утешения и понимания — в объятия любимого человека. Парень с рыком тормозит и глушит двигатель, стягивая с себя красный глянцевый шлем, поблескивающий под звездным небом. Слезает с мопеда и поправляет пальцами растрепавшиеся на ветру волосы. Куда идти — не знает. Где он вообще находится — тоже. Хочется курить. Забыл пачку дома — Твою мать… Крис так и продолжает стоять на одном месте, пока в глазах вновь не начинает жечь. А взгляд все устремлен к морю. К такому волшебному в своей фатальности морю. Как можно продолжать любить место, где погибла лучшая частичка тебя?