в бездну, за тобой

Крис пьянеет немного от количества выпитого алкоголя, краснеет щеками и в кои то веки смеется, искажая лицо в ухмылке. Напротив него сидит Джисон, губами кривит — в ответ на очередную неуместную шутку — и кивает осторожно, с опаской поглядывая на пустую бутылку в руках старшего. Крис замечает, наблюдает, вскользь задается вопросом, а не пугает ли он рыжего подобным амплуа — старый друг, сейчас кажущийся таким грязным и распутным. Обличье же это новое, до сего оно виднелось лишь среди уличных фонарей большого ночного города. Блондин хмыкает, быстро забываясь в очередном глотке спиртного. Мыслей много, в них ты грозишься утонуть — снова. Кому это нужно? Крис тонуть не хочет; и так еле-еле на плаву держится. Почему-то очень хочется плакать, но остатки гордости (или что-то еще) держат. Окончательно же его прошибает только сейчас, на берегу моря, далеко от домика Сона. Под сиянием серебряного полнолуния — одинокого светила на чистом, беззвездном небесном полотне — думается лучше всего. Не будь он пьян, никогда бы не поперся рыдать на берег, тем более — ночью. Не подписал бы нервам смертный приговор, осознанно соглашаясь на упование воспоминаниями, которое точно растянется на часы. А кошки все еще скребутся на душе, стоит родному образу загореться под прикрытыми веками. Больно. Изо дня в день все больнее; и время, казалось бы, не лечит нихуя. Лечит лишь тех, кто готов отпустить прошлое. Крис не готов. Не готов — и ему похуй, потому что он пьян. Очень хочется прыгнуть в холодную воду, вслед за… Парень встряхивает головой, стирает слезы с щек и поджимает губы, переводя взгляд на далекий край берега, где чернеет природа, а вместе с ней и сыпучий песок, пышные кроны деревьев, острые скалы. В голове, вновь и как назло, возникает светлый образ того, за кем, собственно, и хочется прыгнуть. Чанбин всегда любил ночь. Ночь и океан. Не забывается даже самая несущественная деталь. Крис ненавидит себя и свою (человеческую) тягу к саморазрушению — зачем запоминать, неужели нельзя забыть, как страшный сон — заблокировать? Почему он помнит? Почему он, сука, не может забыть? Почему не хочет забывать… Эта мягкая чанбинова улыбка, его теплый взгляд, ласкающий слух голос — боже, сколько же в нем неисчерпаемой любви… Было. Больно. Очень, очень больно. Сейчас бы подойти к Чанбину, прижать к себе и уткнуться лицом в его шею, почувствовать крепкие руки на себе, согреться и услышать такое необходимое — «Все хорошо, я рядом. Ты в порядке». Остаться стоять так вечность, позабыв обо всем; ничего вокруг не слыша и не видя. Сказать — «Люблю». Сказать «прости». Больно. Из размышлений Криса вырывает звук — громкий, раздраженный, в какой-то мере истошный, доносящийся где-то издалека. Вроде, кто-то ругается. Может, проблемы. Может, такая же пьяная душа ищет спасения в одиночестве. Блондин щурится и ступает дальше к каменистому берегу. Ему все равно по пути (пути у него нет, если честно; как и цели, но сейчас лучшим будет все, что не связано с собственными мыслями). — Эй?! — зовет он достаточно громко, чтобы могли услышать, подходя все ближе, останавливаясь и стараясь рассмотреть неточным контуром вырисовывающийся во мраке силуэт этого… Этого нечто. В темноте не разобрать, что за картина перед тобой, но, вроде бы, какой-то человека лежит на берегу — туловищем на песке, а ногами в морской воде. Крис ежится — вода же ледяная. Кто-то явно перебрал с алкоголем — Тебе помочь?! Незнакомец замирает на секунду, оглядывается по сторонам, и Крису почему-то кажется, что в его поведении преобладает излишняя осторожность. Паранойя под градусом усиливается? Он ступает ближе. Заметив же наконец надвигающегося блондина, «нечто» с новой силой начинает извиваться. — Да не бойся ты! — Отвали! — наконец удается разобрать. — Что тебе надо?! — Ты норм вообще?! — бросает ответный вопрос Крис и уже более уверенно ступает навстречу грубоватому, как оказалось, парню. — Не подходи! Крис игнорирует указ. — Да успокойся ты наконе- Слова застревают в горле в тот же момент, когда глаза встречаются с глазами незнакомца — те черные, хищные даже; с нескрываемой опаской смотрят на Криса, будто готовясь напасть в любой момент. Такие чуждые в своей дикости, такие… Такие родные. Крис даже голову на бок слегка клонит и моргает часто-часто, словно переспрашивает у невидимого всевышнего — правильно ли он все видит, не чудиться ли ему? Потому что происходящее кажется каким-то глюком, вызванным переизбытком выпитого спиртного. Все еще вглядываясь в глаза напротив, которые уже с неким интересом, но все еще осторожно скользят по его собственному силуэту, блондин не сразу понимает, что к нему обращаются. — Убью. — ровным ледяным тоном произносится, наконец; голос, способный разрезать даже железо. — Ч-что? Глаза его глубже, чем сам космос. Агрессия в них стеклянно чиста — словно все происходит наяву. Собственные пальцы до жжения сжимают тонкую кожу шеи, но желанного результата нет. Это не сон. Крису больно, Крис шипит. Чанбин шипит в ответ. — Подойдешь еще на шаг — прикончу. К горлу подступает паника. В голове отборная солянка из неверия и мыслей из разряда — «Я же не так много выпил». Вытекает все это лишь в нескончаемые вопросы, ответов на которые нет ни у кого. Крис делает глубокий вдох, до пятен сжимая веки. Вот оно, прямо перед ним — доказательство, что человеческий разум жестко и решительно стремится к саморазрушению. Это уже не шутка, это пугает. Крис впервые всерьез задумывается, а нет ли у него что-то типа шизофрении — и медленно распахивает глаза. Во взгляде напротив он пропадает, лишенный возможности сделать хотя бы движение мизинцем, все уставившись на него. На Чанбина. Нереальный. Во всех смыслах этого слова. Он словно вышел из крисовых мыслей — тех, которым даже пяти минут нет — вышел из их прошлого, преодолев пространство и время. Даже саму смерть. Чанбин тут, прямо перед ним. Материализованный. Живой. И делает все абсолютно также, как и всегда. Хмурит брови по-родному, щурится привычно и причитает что-то, словно старый недовольный дед. Крис помешался, да? Разум потерял? Слетел к херам с катушек? Чанбин же перед ним, наконец таки перед ним (и это неправильно). Вот она — желанная встреча, когда казалось, что в глаза друг другу вы не посмотрите больше никогда. Только в глазах Чанбина ни счастья, ни слез, ни даже искорки радости. И это неправильно? Должно же быть — должно же быть радостно, разве нет? Теплые объятия, искренние улыбки — разве не это должно сейчас происходить? Тогда почему в глазах Чанбина ничего этого нет? В глазах человека, которого Крис погубил, которого не уберег; человека, который вопреки всему любил Криса, который не держал на него зла никогда. И не держит… По крайней мере, на это надеялся сам Крис. Давно очень надеялся, но, видимо, зря. Ведь сейчас в глазах Чанбина ничего, кроме ненависти. Ненависти на человека, который его погубил. Крис не понимает; Чанбин, казалось бы, тоже. В их общих воспоминаниях Чанбин улыбается, смотрит с нежностью и обожанием — теперешний Чанбин же… Его вылитая копия. Почти. Немного бледнее и… Мертвее. Ну да, все логично — Чанбин же умер. Так ведь? Умер же? Глаза невольно забегали по родному телу, а оно тоже — как из воспоминаний вышедшее. Только сейчас блондин замечает, что младший запутался в старую рыболовную сеть. Взгляд опускается ниже- Но Крис быстро-быстро отводит его. Не решается. Не верит. Не хочет верить. «Когда земная жизнь подходит к концу, душа возвращается в небо, землю, или же — море, приняв форму прекрасных существ» Он собирается с силами и все же смотрит туда, где, по идее, должны быть ноги — но вместо них, почему-то, в ледяной морской воде болтыхается массивный рыбий хвост, а если присмотреться, можно заметить редкие, поблескивающее на свету полнолуния, чешуйки, покрывающие шею младшего, кожу груди и плеч. «Прекрасных мифических существ. Полулюдей-полуживотных» Чанбин похож на стереотипную русалку, о которых обычно пишется в сказках — байках для маленьких детей. Крис кривит губы, когда тело начинает слегка подрагивать. Из уст вылетает нервный смешок. Очень нервный. «Сейчас ты смеешься надо мной, но я уверена — сам и не раз видел их. Дети свободны — душой. Точно так же, как и свободны избранные души; те, кто обретет вторую жизнь, после смерти их смертного тела…» Да, да, и да — Крис не раз видел их. Видел, но отчаянно желал забыть, ведь неправильно полагать, что такие существа реальны, неправильно верить в иную жизнь. Крис был неправильным — видимо, всю его жизнь. Что же это, если не галлюцинации? — С-сгинь. — щурится младший, обрывая раздумья и заставляя вновь посмотреть на себя. — Чанбин… — произноситься лишь губами. — Я с-сказал уйди. — взгляд его пристальный, с пожаром недоверия. Крис застывает на фразе Лиен о продолговатом «с» и мысленно проходится по каждой чанбиновой черте лица, каждой — и это в новинку — чешуйке, раковине, вырастающей из локтей и спины. Все это время он чувствует на собственной коже его прожигающий взгляд, не отрывающийся ни на секунду. Из-за этого думать рационально не получается (да и когда он это мог). Крис не может следовать за логичными потоками мыслей и размышлений, не может видеть ничего, кроме родных глаз, и слышать этот бархатный голос, казалось бы, еще совсем недавно что-то нежно шепчущий на ухо. Не выдержав, блондин резко подается вперед и, прежде чем Чанбин успевает опомниться — проводит кончиками дрожащих пальцев по его гладкой, но такой холодной щеке. — Уйди! — рявкает младший, оскаливая ряды острых зубов и обессиленно сжимая пальцами большую ладонь блондина; совсем слабо, пытаясь поцарапать. Больно, ощущения реальны. Крис не понимает. Смотрит на человека, которого когда-то потерял навсегда, оставшись один на один с собственными демонами — словно ребенок, которого бросили в холодную воду и велели начать плыть (какая ирония). Чанбин запутан не менее, кажется Крису. Его он… Не помнит, не узнает. Он явно напуган, со всех сил пытается отбиться от чужих рук и при любом удобном случае поцарапать тонкую человечью кожу, а агрессия — лишь ширма; но к чему она? К чему страх? Да, Крис все еще думает — или надеется — что это какая-то галлюцинация. Чертовски реалистичная галлюцинация. Потому что его солнышко умерло уже слишком давно, чтобы можно было надеется на чудо; и младший уж точно не мог переродиться в образе… Русалки. Крис проносит в голове картины той самой трагедии — черной ночи и бушующем море — колупая старые раны, вспарывая только что зажившие и собственноручно нанося себе свежие, чтобы после расколупать и их. Вертит головой, смотря по сторонам, с параноидальными мыслями о том, что кто-то точно увидит их. Увидит и отберет у него Чанбина. Снова. Страх растет с каждой секундой и уже совсем скоро станет непреодолимым — надо что-то делать. Крису жутко, а еще уже все равно на то, что будет после. Пускай — пускай все это чертовы глюки. Похуй. Он даже не задумывается над тем, что творит — быстро освобождает Чанбина из сетей и перебрасывает его руку себе через шею, аккуратно поднимает, поддерживая под тяжелый хвост, разворачивается и ступает в сторону деревни. Младший даже не сопротивляется, лишь шепчет совсем тихо перед тем, как потерять сознание: — У-убью… Крис оборачивается на каждом шагу; пропадает, тонет в эмоциях, лишенный возможности сделать глоток воздуха; но умереть вот так — с любимым на стороне — лучший конец, о котором только можно мечтать. И плевать на завтра. Пускай утром он проснется с жутким похмельем и головной болью, где-то на пляже — плевать. Сегодня он, в кои-то веки, готов жить настоящим. В этот раз Крис обязательно спасет свое солнышко.