Глава 3: Ultima ratio/Последний довод
26 августа 2019 г., 20:00
Lately, I've been walking, walking in circles Watching, waiting for something. I've been watching, I've been waiting In the shadows for my time. I've been searching, I've been living For tomorrow all my life. The Rasmus «In the Shadows».
— Вот дерьмо! — выдохнул Эдвард, разве что не пнув несчастную «икс-бомбу» от переполнявшей его досады. Денег опять было в обрез. Они находились в Швейцарии, куда несколько лет добирались из Страны восходящего солнца. Улизнуть из Японии стоило им немалых трудов, и снова к ним в руки попал проклятый мираж, пустышка, а надежды просыпались сквозь пальцы, подобно песку. Это была седьмая страна и седьмая «обманка», за которой они гонялись долгие пять лет. Всё указывало, что на этот-то раз точно ошибки произойти не должно, но судьба распорядилась иначе. — Сколько же у них этих копий? — нахмурился Эд, вмиг став мрачнее тучи. — Кимбли ничего не говорил? Альфонс тяжело вздохнул: он уже привык к тому, что брат всякий раз задавал этот вопрос. Но ответить было нечего. Каждую из «обманок» они бережно обезвреживали, для чего им пришлось перечитать кучу книг и разобраться в строении здешней взрывчатки. Благо все образчики были действительно сделаны как под копирку. Однако при обработке первых двух образцов оба брата были морально готовы отправиться к праотцам, а Ноа в стороне только тихо молилась. По счастью, им удалось остаться не только живыми, но и при всех имевшихся у них до этого конечностях. К седьмой «обманке» Элрики уже могли считаться пусть не матёрыми, но, по меньшей мере, имеющими какой-никакой опыт сапёрами. Во всяком случае, так думал Эдвард. Порой, когда их финансовое положение становилось совсем уж плачевным, Эд предлагал заняться обезвреживанием взрывных устройств в частном порядке. Альфонсу же идея подобной подработки привлекательной не казалась: всё же у них была цель, и рисковать жизнью, ставя при этом на кон целый мир, он считал непозволительной глупостью. — Брат, — нахмурился Ал, — сколько раз я говорил тебе, что нас водят за нос? Альфонс Элрик так и остался молодым красивым юношей. Он повзрослел и возмужал, нагнал упущенные годы, проведённые в облике железного доспеха, осознал сильные и слабые стороны человеческой плоти. Но Ал по-прежнему ориентировался на Эдварда — человека, вынужденного повзрослеть в одночасье, того, кто взвалил на себя небосвод и выдюжил, но сейчас, подобно белке, вот уже двадцать лет кряду крутился в одном колесе. Круг замкнулся, и Эд, то ли растеряв былую хватку, то ли разуверившись в этом мире, боролся с ветряными мельницами, втянув в это ещё двоих. Они наступали загадке на пятки, посвятив себя лишь одному: поиску того, что могло нанести этому миру непоправимый вред, но искомое ускользало, растворялось, словно предрассветный дым. В те минуты, когда кто-то из них был готов сдаться, они вспоминали то, с чего всё началось, и возобновляли поиск, вновь и вновь натыкаясь на возведённые из песка замки. Это напоминало им поиски философского камня в Аместрисе, однако тот поиск был значительно короче. — Предположим, — Эд понурил голову, — но кто? К этому вопросу Элрики возвращались всякий раз, потерпев неудачу. И никогда не получали на него ответа — только рассуждения. Чаще всего они сходились на версии о безногом нарушившем табу аместрийце, но Шаттерханд словно сквозь землю провалился. Найти его в этом мире с их скромными возможностями оказалось не проще, чем иголку в стоге сена. След Шаттерханда, а вместе с ним и Веллера, оборвался еще в далеком 1927 году где-то в Великобритании. Ноа всё это время путешествовала с ними и была тем самым дружеским подспорьем, не дававшим им окончательно провалиться в пучину отчаяния. — Ещё есть Советский Союз, — сменил тему Ал. — Там тоже занимаются научными разработками. — Ага. Занимаются! — воспрял духом Эд. Ал покачал головой: к подобной реакции брата он давно привык. Эдварду постоянно было необходимо движение, его была способна увлечь любая, даже самая бредовая идея. Идея же с СССР с одной стороны манила, с другой — казалась форменным безумием: во время войны, без знания языка соваться в самое пекло, в распростёртые объятия русских, отличавшихся несгибаемой волей к победе и нетерпимостью к фашистской гнуси? И поди докажи, что ты — не из того теста, хотя и выговор твой — немецкий, и внешность характерная… Пока им везло в путешествиях: даже с началом войны они ни разу не попадали в гущу сражений, хотя объехали всю Европу и часть Азии, побывали на оккупированных территориях, ввязались во множество приключений в тылу и смели надеяться, что спасли не один десяток жизней. Всякий раз благодаря то ли потрясающему везению, то ли их исключительным способностям им удавалось выходить сухими из воды и ещё и помогать тем, кто оказывался у них на пути. — Значит, надо понять, куда и как мы направимся, — резюмировал Эдвард, потянувшись. Ал и Ноа переглянулись. В душе у цыганки всё больше разрасталось беспокойство. Они гонялись за миражами вместе, но у Ноа был ещё и свой, личный мираж, который по-прежнему находился совсем рядом — стоило лишь руку протянуть! — но по-прежнему был недоступен. Сердце Эдварда Элрика было занято чаяниями по спасению мира и немного — голубоглазой девчонкой-механиком, оставшейся в его родном мире. И он, и цыганка, однолюбы по природе своей, так и остались погружёнными в слепую нереализованную привязанность. Впрочем, не только они двое делили эту скорбную чашу: Альфонс Элрик — мужчина, лишённый тела в детстве и обретший его вновь, так и не прошедший столь необходимые этапы взросления, оставшийся в чём-то наивным идеалистом — тоже по-прежнему вглядывался в бездонные глаза цыганки, вокруг которых, теперь уже навсегда, залегла сеть морщинок, искал в них хоть какой-то намёк, ответ на его всё ещё несмелые чувства — но тщетно. Все они отгоняли от себя эти невесёлые мысли, порой испытывая жгучий стыд за то, что смеют думать о себе в то время, как миру сначала угрожала чудовищная опасность, а после его раздирала стальными когтями жесточайшая война. В такие минуты на всю троицу накатывала такая беспросветная тоска, что впору было опустить руки и протяжно, по-животному взвыть. А всякое их поражение, всякое нахождение пустышки вместо искомого только усугубляло сложившуюся ситуацию. Они были друг другу поддержкой и отдушиной — и в то же время проклятием.* * *
В этот раз троице не повезло: им удалось добраться до Сероцка и попасть прямо в зону боевых действий. Пробираясь гулкой стылой сентябрьской ночью мимо советских укреплений, они уже успели проклясть на чём свет стоит собственный самонадеянный план. — Стій, стріляти буду! — дюжий мужик в папахе и с лихо закрученными усами наставил на них трёхлинейку. Эдвард выругался под нос, поднимая руки. Его примеру последовали и остальные. — У-у-уу, ти ба, говорить щось по-німецьки, — бухтел себе под нос часовой, подталкивая Ала, шедшего последним, в спину. — Ось нехай командірша і розбирається, хто ви і навіщо до нас на голови звалилися. Не моя це справа. Их затолкали в брезентовую палатку, в которой остро пахло спиртным духом и чем-то ещё, обыскали и накрепко связали руки. — Що це? — нахмурившись, вопросила вошедшая в палатку женщина — три звездочки да два просвета на погонах, — всматриваясь сонным, но цепким взглядом в свалившихся ей на голову посередь ночи нежданных гостей. Сердце Эдварда пропустило удар, Альфонс шумно выдохнул. Перед ними стояла точная копия Оливии Милы Армстронг, только волосы её толстыми косами-змеями ниспадали на плечи да форма была не синей. Зато на поясе красовался неизменный немного изогнутый меч. — Не знаю, — оправдывался часовой, пожимая плечами, — йшли тут вночі, говорять по-німецьки. — Шпигуни, значить, — нахмурилась командир. Эд застонал — он помнил, чего стоило в своё время доказать этой женщине, что они не шпионы. И если двойник несговорчивой генерал-лейтенанта обладал таким же характером, то тут им, скорее всего, придётся ещё горше. Благо за время путешествий они поднаторели в языках и худо-бедно понимали, что именно им говорилось. Однако же на то, чтобы развёрнуто объяснить, кто они такие и что забыли здесь посреди ночи, ни знаний русского, ни, тем более, украинского никому из них недоставало. — Пожалуйста простить, — учтиво начал Ал, — мы не есть… шпионы. Мы есть… учёный. Мы искать оружие. Мир не пришёл… — он судорожно вспоминал, как русские характеризовали крайнюю степень безысходности, столь ёмко обозначаемую немцами как «капут», — пиздец. Часовой сдавленно хихикнул в усы, с опаской оглядываясь на командира — она славилась крутым нравом и строгостью ко всем: как к своим, так и к чужим. — Учёные, значит, — нахмурилась «Оливия», перейдя на русский — похоже, эти странно одетые безоружные клоуны его хоть как-то понимали, — знаем мы вас, таких. Ничего, посидите впроголодь связанные да по одному, может, заговорите. А то ишь, шо удумали! Она разглядывала пленников и не могла взять в толк, откуда они свалились на её голову. Да ещё и цыганка эта с ними — может, и правда не шпионы? Но потом отбросила крамольные мысли прочь — ну как не шпионы? Самые что ни на есть настоящие фашистские гады, а цыганку, поди, приволокли из этих своих лагерей смерти, чтобы глаза отвести. Олеся Силыч была очень умной и волевой женщиной. Она благодаря смекалке и доблести дослужилась до звания полковника, и теперь под её руководством был целый полк из девятой кавалерийской дивизии. И хотя вместо коня у неё был мотоцикл, расставаться с шашкой она даже не думала. — Розведіть їх по одному, так охороняйте як слід, — приказала Олеся часовому. — Може, через пару днів заговорять. Циганку тут залиште, я з нею сама поговорю. — Єсть, товаришу комполка! Часовой вскоре вернулся с двумя товарищами, и они увели Элриков прочь. Олеся наблюдала за цыганкой из-под тяжёлых век и, когда они остались наедине, подсела к женщине и заглянула той в глаза. — Ну выкладывай, — глубоким голосом проговорила Олеся, — кто вы такие и за каким таким лешим вас на Первый Белорусский фронт нелёгкая занесла. Ноа испуганно смотрела на грозную женщину. Она понимала, что стоит рассказать всё, от начала и до конца, иначе она попросту запутается в недоговорках и вынужденной лжи, чем только настроит против себя и Элриков ту, от кого сейчас зависела судьба не только их, но и всего мира. — На это сложно быть верить… — начала неуверенно цыганка. — Но быть другой мир. На другой мир придумать бомба. Тот бомба есть здесь. И опасно весь мир. Мы искать бомба. Чтобы не… — она вспоминала, как охарактеризовал наихудший исход Ал. — Пиздец. Олеся откинулась на спинку раскладного стула. Это всё звучало как бред, однако же разве не было бредом то, что ей лично доводилось водить в атаку полк мертвецов? Решив выслушать до конца версию пленницы, а уже после делать выводы о её психическом здоровье, Олеся спросила: — И що? Какая бомба? Какой другой мир? — Эдвард… Он… Он сказать… — Ноа тщательно подбирала слова. — Он есть с другой мир. Альфонс — брат. Они искать бомба. Они не хотеть умирать люди. Они спасать люди! Решив, что надо будет попытать тех двоих пристрастно, Олеся молча слушала. — Я мочь рассказать прошлое, — Ноа смело воззрилась в глаза женщины. — Я мочь трогать тебя. — Що? — Олеся непонимающе посмотрела на цыганку: что она несёт? — Дай рука. Олеся хмыкнула и сжала сильной рукой плечо Ноа. …Высокий плечистый мужчина с двумя небольшими звёздочками на погонах с ужасом смотрит на роту солдат, чьи глаза не выражают ничего, чьи лица покрыты трупными пятнами. Их командир неверяще мотает головой, поджимает красиво очерченные губы под пышными пшеничными усами и вытирает выступивший на лбу пот. Женщина с двумя косами, нахмурившись, что-то сурово выговаривает ему, от чего тот весь ссутуливается и начинает мотать головой ещё сильнее, получает тычок в плечо от женщины и, понурившись, ведёт своих чудовищных солдат в наступление. А так похожая на него женщина устало и облегчённо улыбается, отдавая очередную команду. Мир рвётся на кусочки очередями, взрывами, выстрелами, содрогается в зыбкой картинке воспоминаний, захлёбываясь проливающейся кровью…* * *
— А горілки що, немає? — устало выдохнула Олеся, войдя в полевую кухню и оглядев полуночничающих солдат. — Товариш комполка, що трапилося? — вытянувшись по стойке смирно, вопросил один из них. — Та нічого, — отмахнулась она. Солдаты переглянулись, но решили отмолчаться — никому не хотелось попасть под горячую руку. В целом, в такие моменты они зачастую повиновались не только и не столько сиюминутным личным чаяниям — Красная армия сама по себе действовала, как единый организм, а уж их подразделение, казалось, и вовсе обладало каким-то особенным коллективным разумом. Одним махом опрокинув полкружки мутноватого самогона и занюхав его куском чёрствой горбушки, Олеся подпёрла голову тяжёлым кулаком и крепко задумалась. По всему выходила какая-то чертовщина. Откуда цыганской девке знать, что её братца чуть было не расстреляли по законам военного времени, когда он не захотел иметь дело с Бессмертной армией? И что за чушь они городили про надвигающуюся катастрофу и спасение мира? Конечно, Олеся верила в спасение мира — именно его несли они, доблестные бойцы Рабоче-крестьянской Красной Армии. Только при чём тут какие-то другие миры? Если они говорят о наступлении на них других миров — ну что ж, не бывать этой заразе на земле! И с ней справится СССР — ведь всем и каждому было известно, что от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней! Но при чём тут эти странные юнцы — а оба Элрика казались ей совсем юными, не нюхавшими пороху хлыщами — и отчего они говорят по-немецки? Может, это всё происки подлых полицаев и гестаповцев, может, кто-то мог видеть ту самую сцену и доложить цыганке? Решив, что утро вечера мудренее, она направилась досыпать — и так в последнее время было не до сна: их всё время перебрасывали, то тут, то там велись ожесточённые бои, а о какой уж тут ясности разума можно говорить, когда того сна ещё хорошо, если хотя бы часов пять в сутки набиралось, и те — урывками и беспокойно? Хорошо, что она рассадила их по разным палаткам — так эти черти не договорятся между собой. «А вдруг эта цыганка может на расстоянии внушать мысли?» — вдруг подумала Олеся, и по её спине потекла предательская капля пота. Ведь если так, то каждый в любой момент может стать чьей угодно марионеткой — только за ниточку дёрни! Она потрясла головой, в которую, к её досаде, даже хмель не ударил, и бодрым шагом направилась ко сну. Нет уж. РККА — никому не марионетки!
