Нам никогда не хватает любви

Вечер был тихим и ясным. Море ласково терлось о жесткую гальку. Отлив понемногу обнажал опасные черные камни, их острые хребты уже показались из воды. Эти хищники сидели в засаде, но была одна скала, длинная и узловатая, как вампирский палец, которая гордо торчала прямо посреди бухты. Она напоминала тотемный столб. Ее необычность могла бы зацепить ценителей природных красот, вот только они сюда не добирались. Ближайший населенный пункт находился в сорока милях, хорошая оживленная дорога и того дальше. Именно поэтому Криденс выбрал это место. Он чуть изменил сеть следящих чар, из-за чего его совесть до сих пор зудела, зато теперь министерские не замечали вспышек магии в медвежьем углу. Ну а если какой-нибудь рыбак или контрабандист видел странное волнение у нехороших берегов — не беда, на свете станет одной моряцкой байкой больше. Обскури врезалось в морскую гладь. В небо взметнулся фонтан высотой со скалу-тотем и через секунду упал обратно. Море колыхалось, дрожало, будто одеяло, под которым ворочался больной, пожираемый лихорадкой. Тварь выскочила наружу, бледно-серая, она сливалась с сумерками. Вода не намочила шершавый пепел. Обскури сделало круг над бухтой и снова камнем рухнуло вниз. Оно било и било по поверхности моря. В небо взлетали фейерверки из холодных брызг, волны, еще недавно нежные и ласковые, теперь кусали и хватали то скользкую полоску берега, то отвесные стены утеса. Они походили на стаю перепуганных хорьков, пытающихся спастись бегством. Море вздыбилось и кавалерийским наскоком атаковало сушу, противник дрогнул, потерял несколько чешуек из каменной брони, но выстоял. Волна откатилась назад раньше, чем стихло эхо от короткой яростной схватки. Обскури высунулось из воды. Замерло, не зная, на что растратить силу. Давно ему не перепадало столько пищи за такой короткий срок. По привычке оно потянулось к хозяину за инструкциями. Там было шумно, воспоминания орали, перекрывая друг друга. Генри Добсс, мистер Раздайся грязь, дерьмо плывет, брызгал во все стороны слюной, он же явился в это заведение не для того, чтобы выслушивать вшивого сквиба. Он хочет забрать своего внука туда, где ему окажут настоящую помощь и сделают из него колдуна. Сирил, внук, был не лучше, голос не понизил, забыв, что разговаривает со взрослым. Мальчишка, которому едва исполнилось четырнадцать лет, заявлял: «Вы ничего не понимаете! Я здесь не останусь! Живите своей жизнью без магии, если она вам так нравится, а для меня это не жизнь!» Собственная ярость тоже не молчала, клокотала, требуя заткнуть всех на хрен, но тихий властный голос внутреннего надсмотрщика оказался сильнее. Обскури он был хорошо знаком, сколько лет его беспрекословные приказы удерживали тьму, уже готовую броситься и вытащить из обидчика жизнь. «Зачем?» — спрашивала тварь у хозяина, и ей вторил сладкозвучный шепот из прошлого. — «Зачем ты отвергаешь свою силу, Криденс? Сколько можно бояться? Сколько можно верить невеждам, которые называют чудо злом. Обскури тебе не враг. Ты удивителен, уникален, в твоей власти изменить этот мир, сделать его лучше, справедливее. Прими себя, ты был рожден для великих дел…» Геллерт Гриндевальд стоял, заложив руки за спину, его взгляд, теплый, понимающий, ласковый, звал за собой. И какая-то часть души Криденса все еще откликалась на этот зов. Горькие мысли тараканами лезли из всех щелей. Какой толк пытаться быть хорошим, если люди в ответ смотрят на тебя как на грязь или как на пустое место? Никто не ценит правильных поступков, никто не хочет знать, сколько сил отнимает день, прожитый в шкуре обскура. Им плевать. Им лишь бы пнуть побольнее и пойти себе дальше… Мысли бежали по кругу, взяв сознание Криденса в кольцо. Оно металось внутри. Каждая попытка вырваться оставляла новую рану. Обскури тоже начало метаться. Оно попахало дно, взбаламутило едва успокоившуюся воду, прочертило длинную извилистую борозду на стене утеса. Хозяин не вмешивался, но тварь чувствовала — узда на месте. Бэрбоун одернет ее, если вместо камней тьма примется за людей, тех самых, которые загнали его на край земли. Что ж, это его выбор, цена которого — бессмысленная жизнь, где после близости следует ночь, проведенная без сна в пустой постели. А за ней наступает день, пережитый только благодаря крепкому кофе и привычке терпеть, стиснув зубы. Из воды снова выскакивали столбы воды, их верхушки распускались во все стороны, будто цветы-скороспелки. Обскури колотило по воде, как разозленный ребенок, ребенок-великан. Бэрбоун вымещал на бесстрастном море злость на собственное малодушие. Он ненавидел себя за то, что вчера не нашел смелости поговорить с Грейвсом. Вместо этого он отправился к себе и, не включая свет, рухнул на кровать. Проснулся около полуночи, весь мокрый от пота. Целый день в закрытой комнате копилась духота. Бэрбоун забыл распахнуть окно и поплатился головной болью. Волны таранили берег, пока сознание Криденса повторяло путь из своей комнаты до ванной. Там он умылся, сходил по нужде и рассыпался облаком черного пепла. Нырнул в ночь, совсем как в озеро. Охота за тенями в лесу была лишь уловкой, чтобы сбить совесть со следа, а его настоящая цель полуночничала в своем кабинете. В окне на втором этаже несмотря на поздний час горел свет. Желтый прямоугольник уговаривал заглянуть украдкой, на секунду. Бэрбоун не поддался. Обскури струйкой песка стекло на землю и вернуло хозяину человеческий облик. Небо светилось яркими чистыми звездами, но ему, жалкому дураку, не было до них дела. Свет в окне погас, а Криденс еще долго стоял, прислонившись к стене сарая. Обскури наскучили покорные волны, их нельзя было сломать. Однако оно еще не натешилось. Ощупало пространство, заинтересовалось скалой-тотемом. Хозяин следил за ним краешком сознания, одновременно скользя вместе с тварью по камню и карабкаясь по шаткой цепочке из слов, ее он заучил на зубок, как курсант — текст аврорской присяги. Мистер Грейвс, вам лучше подыскать другое жилье. У меня нет никаких обид, я выполню свое обещание, но если вы останетесь, это ни к чему хорошему не приведет. Не будем усложнять наши отношения, обойдемся без ненужных проблем. Речь не стоила бессонной ночи. Впрочем, Бэрбоун ее так и не высказал. Утром у колдуна не нашлось времени, чтобы его выслушать. Грейвс опаздывал на работу. В тупом оцепенении Криденс привалился к дверному косяку. Из кухни тянуло подгоревшим беконом — его вина. Задумался, не уследил, испортил хорошую еду. Тошнота в горле. Муть на душе. Злоба, которая дергалась внутри, как осиный рой, и, не находя выхода, жалила Бэрбоуна так сильно, что тот сам едва не рассыпался темным роем. Не рассыпался — саданул со всей дури по стене, не жалея костяшек. Раз, другой, пока в глазах не прояснилось, а в груди не перестало шуршать. Обскури вертелось на верхушке «тотема». Выступающий гвоздь забивают, человека, который часто высовывается, бьют по шапке, так чем скала хуже? Тьма стекла по камню, облепила его тонкой пеленой. Хватка у нее была крепче, чем у потаскухи, крепче, чем у воспоминаний. Скала задрожала, заскрежетала. Зачем это все? Никому нет дела до его побед над обскури и в первую очередь человеку, которого Криденс хотел защитить. Грейвс отнесся к их близости, как к конфетке. Съел, фантик выкинул, забыл. Скорее всего колдун не отказался бы повторить, но только чтобы без обязательств, без проблем, без заглядываний в чужую душу. Скала надломилась. Криденс — тоже, он не видел смысла жить, если нет надежды избавиться от одиночества. Обскури покачало «тотем», будто смеха ради изображая медленный танец. Потом оно вскинуло скалу вверх, ни дать ни взять ребенок, который хочет похвастать вырванным зубом. «Что дальше?» — спросило оно хозяина и получило в ответ холодное мертвое «Ничего». В один миг тьма съежилась и выпустила скалу. От грохота тварь немного подбросило. Море сначала ринулось в разные стороны, потом вернулось, смыкаясь над бывшим «тотемом». Жаль, что не все раны закрывались также легко. Обскури направилось к берегу. Если б старая больная кошка вдруг пошла по воздуху, она двигалась бы примерно так же: рывками из стороны в сторону, то замирая, то пиная себя ползти дальше. На краю обрыва тьма сложилась в человеческую фигуру. Криденс выпрямился и обхватил себя руками. Не из-за холода. Органы чувств еще не включились. Они пока отдыхали, обложенные ватой, завернутые в пленку. Бэрбоуну хотелось, чтобы его обняли, рядом никого не было, так что пришлось довольствоваться малым. Обскуру было стыдно за разрушенную скалу. До обратного превращения он винил в своих бедах весь мир: Персиваля Грейвса, Генри Добсса, его внука, Фермроуза… Последнего — за то, что полез с разговорами, не о Сириле, здесь уже все было решено, а о его, Криденса, личной жизни. Доктору приспичило предупредить бывшего любовника, чтобы тот не связывался с Грейвсом. Он не был единственным. По какой-то жестокой вселенской закономерности всякая сука в этом мире норовила ткнуть Бэрбоуна носом в тот факт, что его полюбить нельзя, а можно лишь использовать, как оружие или как бесплатную шлюху. Пальцы впились в плечи. Злость погасла, теперь вместо нее хозяйничала одна простая мысль: «Ты не имел права срываться». И вся вина, которую он скидывал на других, вернулась к нему в троекратном размере, как вредоносное заклинание. Запах моря пробился в ноздри, уши различили шум волн. Во рту остался привкус угля, и слюна никак не могла его смыть, сколько бы Криденс ни сглатывал. Тело все еще не ощущало холода, хотя свою мантию обскур оставил в Фоксбридже. Он думал о правильном шаге, точнее, о трех шагах, отделявших его от обрыва. Это было не в первый раз. Раньше Бэрбоуна останавливал инстинкт выживания, а также страх, что перед смертью обскури успеет перехватить контроль. Глупое упрямство тоже хватало за руки, уводя от последней черты. Нет, он не для того двадцать лет воевал со своей тьмой, чтобы под конец сдаться и позволить твари взять верх. Он говорил себе, если он уйдет, то на своих условиях. Но… Он больше не хотел жить только из страха или упрямства. Он хотел, чтобы от обрыва его оттащил Грейвс. Хотел быть прижатым к теплому телу. Хотел оказаться в кольце сильных рук. Хотел горячего шепота: «Я тебя никогда не отпущу». «Этого у тебя не будет. А если сомневаешься, любую суку спроси, она с радостью подтвердит: ему от тебя нужен только секс и темная магия», — пальцы глубже вкогтились в плечи. Из-под зажмуренных век выступили слезы. Едкие. Может быть, тьма внутри него все-таки начала реагировать на соль. Долгий тоскливый вой рвался наружу, и, казалось, если Криденс сейчас не разожмет челюсти, то крик пробьет стенку горла. «Хватит», — сказал он, разлепляя веки, опуская руки, запрещая себя жалеть и давать поблажки. Один болгарский аврор как-то сказал ему, что смерть — награда и, как любую награду, ее нужно заслужить. Криденс растворился в темноте. Вихрь, теперь абсолютно черный, поднялся вверх и рванул, как испуганный черт. Бэрбоун и его тьма мчались домой. *** Криденс не знал, на кой его понесло через дымоход, он ведь мог просочиться прямо в свою комнату. Вдобавок он слишком рано перевоплотился и теперь стоял, пошатываясь, посреди темной гостиной. Первые несколько шагов были самыми трудными. Потом рука нащупала стену, и стало легче. Скользя по ней, Криденс добрался до лестницы, а там уже уцепился за перила. Усталость была коварной стервой. Днем она громоздилась ему на плечи, вечером кандалами висела на ногах, обещая: «Сон — это то же море, и я утяну тебя на самое дно», — но стоило ему лечь в кровать, усталость сбегала. Криденс часами ворочался, сбивая простыню, так и сяк перекладывал подушку. Вдруг сегодня он тоже… Почему он не сообразил раньше, не подстраховался и не прихватил из шкафа в гостиной пузырек успокоительного? Три бессонные ночи подряд — перебор даже для привычного терпилы. Бэрбоун почти доплелся до спальни, ему до злого чертыхания было обидно разворачиваться и, барахтаясь в темноте, идти вниз. Зато кабинет Грейвса находился рядом, а шкаф с бутылками джина никуда не делся. Криденс пересек коридор, помаялся перед закрытой дверью. Чутье подсказывало: внутри — никого. Обскур мог бы раскинуть свое восприятие, как щупальца, дотянуться до комнаты колдуна, проверить, там ли Персиваль, убедиться, что с ним все в порядке. Бэрбоун подумал, что сейчас начнет биться дурной башкой о дверь. Все что угодно — лишь бы исправить свои мысли. Он должен был, наконец, зарубить себе на носу: Грейвсу его забота не нужна. Дверь оказалась не заперта, и Криденс едва не отказался от своего намерения. Лучше страдать от бессонницы, чем предать чужое доверие. Но доверия-то не было. Бэрбоун переступил через колебания и зашел внутрь. До шкафа обскур добрался легко, не видя, но инстинктивно угадывая верный путь. Тварь внутри заменяла ему кошачьи глаза и усы. Почему-то Криденс ждал, что бутылки будут холодными, и разочаровался, когда, взяв одну из них за горлышко, не почувствовал никакой разницы температур. Он бы с радостью приложил лед к горячему лбу. Обскури повернулось в груди, толкнулось под ребра, привлекая внимание к тому, что творилось у хозяина за спиной. Под потолком загорелся Люмус, его мягкий свет, набирая силу, разогнал тьму по углам. Криденс дал себе секунду, чтобы убрать с лица виноватое выражение, и повернулся. Грейвс как раз шагнул из большого круглого зеркала, лежавшего прямо на полу. Передернул плечами, видимо, до зазеркалья лето не дотянулось. Должно быть, кожа у колдуна сейчас была прохладной и пахла магией. Криденс втянул воздух: да, даже со своего места он почувствовал дразнящий запах грозы. Обскур поспешно выпалил: — Простите, я вошел без спроса. — Ничего страшного, — взгляд Грейвса небрежно мазанул по лицу Бэрбоуна, но задержался на бутылке джина в его правой руке. — Тяжелый день? — Проблемы на работе, — Криденс не стал говорить, что не уверен, а есть ли у него еще работа. Он не помнил, в каких конкретно выражениях отбрил Майкла. Были ли среди них такие, которые не проглотит даже бывший любовник? Впрочем, Грейвсу не было дела до его бед, да и самому Криденсу по большому счету тоже. — Выпивка ничего не решает, — колдун подошел почти неслышно, где бы Персиваль сегодня ни разгуливал, он разгуливал босиком. Зато в полностью застегнутой мантии. Губы против воли дрогнули в улыбке. Интересно, а сам Грейвс заметил, что перенял эту чисто английскую привычку и в последние пару месяцев почти не расстается с мантией? — А? — задумавшись, Криденс пропустил последнюю фразу. — Есть варианты получше. — Есть, — согласился обскур и улыбнулся шире, хотя сердце щемило, потому что, пытаясь вникнуть в его проблемы, колдун плевал на собственную усталость. Она проглядывала в углубившихся морщинах, залегла в черных кругах под глазами, застилала красные от недосыпа глаза. Потускневшие от страха проглядеть приближение врага. Собственные «хочу», «боюсь, «не должен» вдруг стали не важны. Персиваль следил за изменениями в его лице, чувствовал ад в чужой душе, но не мог дотянуться взглядом даже до первого круга. И все же его внимание помогло Криденсу, разноголосица сомнений, обид и страхов утихла. Странное ощущение, сродни легкому опьянению, кружило голову. Соображал он ясно, и это пугало, потому что после двух бессонных ночей и двух дней один другого хуже в голове должен был стоять плотный туман. Бэрбоун усмехнулся: нет, не получится списать свой поступок на временное помрачение рассудка. Он опустился на колени. Персиваль удивился: — Криденс… вы… Бутылка, выпущенная на волю, не удержала равновесия и завалилась на бок. Обскур запустил пальцы под край брючины, провел по косточке вверх, жесткие волоски щекотали кожу. Он прижался лбом к ноге Грейвса, зарылся носом, ища под запахом озона, пропитавшим одежду, собственный запах колдуна. — Криденс… — Персиваль дернулся, толкнул дверцу шкафа и окончательно потерял мысль. Бэрбоун поднял голову. Они встретились взглядами. Криденс вдохнул, все еще не отстраняя лица от чужого бедра. Слова «я хотел бы отдать вам так много, пожалуйста, не отказывайтесь, эти чувства разрывают меня на части» не шли с языка. В его глазах читалась обреченность, которой были чужды стыд и страх. Обскур успел подумать, что Грейвс не станет с ним связываться, испугается отчаянной одержимости, но маг не оттолкнул. Ответом на невысказанный вопрос стало невысказанное согласие. Оба почти одновременно принялись расстегивать мантию, Грейвс — сверху, Криденс — снизу. Где-то на середине их ладони столкнулись, пальцы сцепились и по нервам, будто проскочила искра, заставив мужчин вздрогнуть. Персиваль крепче стиснул его влажную ладонь, чуть шире расставил ноги, свободная рука Бэрбоуна тут же прошлась по внутренней стороне бедра, замерла, остановленная хриплым стоном. Обскур вскинулся, необычно сильный отклик застал его врасплох. Глаза колдуна блестели. Для человека, который всего лишь собирался немного расслабиться, у Грейвса был слишком открытый взгляд. Криденс не стал искать этому объяснения, побоялся потерять кураж, заменивший ему наглость и самоуверенность. С неохотой отпустив пальцы Персиваля, но не взгляд, Бэрбоун принялся расстегивать его ремень. Пряжка упрямилась, или он просто так спешил, что любая секунда задержки изводила, как лишний час бессонницы. Наконец, Криденс сдернул с Грейвса брюки вместе с трусами. Облизнул потрескавшиеся губы. Совсем не шелк. Любовники дышали часто и сбивчиво, разговоров не вели. Бэрбоун плюнул на ладонь, мягко обнажил головку и провел по члену, тот задрался вверх. Самоувереннее забияки из трущобного квартала, он будто приглашал повесить на себя котелок. Криденс подумал, что во рту наглец будет ощущаться еще больше, но эта мысль не вызвала неприятных воспоминаний о нехватке воздуха или рвотном рефлексе. Пока ладонь Бэрбоуна наглаживала его член, Персиваль вздрагивал и старательно загонял стоны обратно в глотку, искусав нижнюю губу чуть ли не до крови. В общем держался за свой самоконтроль, как мальчишка за древко первой в жизни метлы. А потом рука Криденса сместилась ниже, помассировала яйца, волосы здесь были грубее и почти без седины. Бэрбоун снова смягчил слюной шершавые губы и поцеловал головку, захватил ее ртом, приласкал. Грейвс глухо застонал, а свет замигал. Колдун рефлекторно подался вперед, но тут же покачнулся назад, отвел руку, ударил о шкаф, там внутри что-то звякнуло. Криденс крепче стиснул его бедра. Персиваль не привык следовать за чужой волей. Хотя трудно было сказать, кто из них был ведомым, а кто ведущим, кто соблазнял и кто подчинялся. Роли потеряли значение. Бэрбоун склонил голову, кончик его языка пошел вниз, едва касаясь ствола. Это напоминало танец на цыпочках. Немного. Криденс прильнул губами к корню члена, а потом провел языком обратно вверх. Пальцы правой руки сложились в кольцо вокруг основания, левая же обвила ноги Грейвса. Обскур целовал и облизывал, не жалея слюны. На секунду-другую поднимал глаза, видел, как Грейвс запрокидывает голову, как дергается кадык, когда колдун судорожно пытается хлебнуть воздуха. Один раз он даже перехватил дикий, разом утративший всю свою невозмутимость взгляд. И улыбнулся, как черт. Наконец, подвезли долгожданный туман, который проглотил прошлое и будущее, но настоящего не тронул. Криденс соображал ясно, чувствовал остро, запоминал жадно. Запоминал не только глазами, а еще губами, руками, ушами, носом, языком. Шероховатость кожи, твердость напряженных мышц, запах возбуждения, вкус смазки. Край рубашки мешался под руками, они хватились за чужое тело, шарились, не зная смущения, по бедрам, заднице, подло забирались под коленки, и Грейвс вздрагивал. Криденс слышал шуршание, с каким ладони скользили по горячей коже, или ему казалось, что слышал. Сердце колотилось, член ныл, требуя внимания. Бэрбоун пожалел, что не вытащил его из штанов, но раньше он никогда не ловил такой отдачи. А теперь не мог ни на секунду оторваться от Грейвса, даже чтобы немного себе подрочить. Криденс взял член колдуна в кулак, накрыл губами головку. Ладонь плавно двигалась вниз, а ее место тут же занимал влажный рот. Ему все же удалось выдернуть из глотки Персиваля настоящий стон, не полупридушенный или процеженный сквозь стиснутые зубы, а громкий и протяжный. Колдуна пошатывало, хотя он опирался о шкаф. Бэрбоун уже двумя руками до синяков сжал его ягодицы. Поддерживал член языком и без страха забирал глубже. В горло. Ему было хорошо. Рот скользил вверх и вниз, сначала не спеша, потом все быстрее и быстрее. Криденс не старался приглушить чмокающие звуки, хотя раньше они его смущали. Но то было не с Грейвсом. Люмус забился в угол и дрожал, как дворняга, получившая пинок. Рубашка прилипла к вспотевшей спине — одно из мелких неудобств, которые ценны тем, что не дают забыть, все происходит на самом деле — не во сне. Тело любовника хотело одного — скинуть с себя возбуждение, выплеснуть его в рот Бэрбоуна. Воля стояла поперек желания, отчего мышцы дрожали, будто приняли на себя вес железной балки. Криденс выпустил член изо рта, задел губами самый конец и отстранился. Поднял глаза. Он ожидал вспышки ярости, но Персиваль смотрел на него, как человек, перед которым вдруг захлопнулась дверь родного дома. «Иди ко мне», — позвал его Криденс то ли словами, то ли взглядом. Не важно, потому что его услышали. Колдун оттолкнулся от шкафа, рука скользнула по волосам Бэрбоуна, слишком коротким — толком не ухватишься. Криденс подставил рот, принимая короткие грубые толчки, глаза открытыми не удержал, так же как не смог подавить тихий всхлип. Раз-другой. Может быть, тем самым он довел Персиваля до предела. Пружина лопнула, и весь накопленный жар горячей струей ударил в нёбо. Криденс сглатывал, чувствуя вместо стыда необычное нежное счастье. Грейвс опустился рядом. Магия смягчила его движения, которые иначе были бы неуклюжими, острыми, притягивающими мелкие травмы. Он вгляделся в лицо Бэрбоуна, на секунду тот решил, что вот сейчас любовник перешагнет через брезгливость и поцелует его. Момент упорхнул. Пальцы колдуна по-хозяйски погладили его член, Криденс дернулся, стремясь впечататься в твердую ладонь, и кончил в штаны. Как тринадцатилетний пацан. Он уткнулся в плечо Персиваля, радуясь возможности спрятать лицо. Щеки горели, ему будто отвесили пару звонких оплеух. Под веками копилась предательская влага. Она была намного злее, чем те слезы, которые выступили от напряжения, когда он пытался поглубже забрать член Грейвса. Удовольствие после физической близости еще не до конца растворилось в крови, но Криденс не видел смысла в том, чтобы оттягивать неизбежное. Никому не станет легче, если он попытается откусить больше, чем ему было положено, поэтому обскур собирался уйти без лишних разговоров. Пусть хоть один из них сегодня уснет довольным. Его не отпустили. Грейвс завозился, натягивая штаны одной рукой, другая же легла Криденсу на плечи. По телу пробежали очищающие чары. Прикосновение магии могло быть разным, иногда жестким, как железная щетка, иногда нежным и осторожным. В этот раз она ласкала, но Бэрбоун все равно поморщился. Они устроились рядом: привалились к шкафу, Персиваль согнул ноги в коленях, Криденс же наоборот вытянул. Затекшие мышцы расслабились, но внутри он по-прежнему был завязан в тугой узел. Несостоявшийся разговор висел над ними, как неоплаченный долг. Молчание затягивалось. Слова не шли. Тяжесть увеличивалась, проценты накапливались уже не по дням, а по минутам. Бэрбоун слушал гудение магического зеркала, в человеческом состоянии разбирая только общий смысл. Артефакт был старым, мощным и хвастливым. Если верить самодовольным обертонам, с его помощью можно было выследить все что угодно: человека, нелюдь, духа или призрака. Криденс понятия не имел, каким образом Персиваль умудрился достать настолько сильную и наверняка дорогую вещь. Обскури бы все разузнало, тварь умела вытягивать информацию из магических предметов, но Бэрбоун решил пойти правильным путем и сначала расспросить Грейвса. — Та непонятная тварь еще преследует вас? — голос не подвел, хотя волнение сжимало горло. — Да, — Персиваль собирался добавить что-то еще, потом передумал и уставился в стену. — Магическое зеркало помогло вам? Удалось что-нибудь обнаружить? В этот раз пауза между вопросом и ответом получилась слишком долгой. Криденса как иглой кольнуло: трахает, но не доверяет. — В некотором роде, — Грейвс усмехнулся, но у Бэрбоуна сложилось впечатление, что ухмылку колдун адресовал не ему, а самому себе. — Я могу вам помочь, у меня есть определенные навыки и способности. Мы могли бы действовать вместе. — У вас полно своих забот. Что сегодня случилось в Фоксбридже? Горечь была шустрой падлой. Желание Криденса спрятать разочарование за ней не поспело, и едкий упрек выскочил наружу. — Меняете тему? Что ж, если вам интересно… — он запнулся. Это был один из тех неловких моментов, когда жалеешь, что не успел вовремя прикусить язык. Теперь молчание уже не спасало, а наоборот гасило едва теплившуюся близость. Бэрбоун заставил себя продолжать. — У Сибила Фенри умерла мать. Это парень из сквибов. Может быть, вы его помните. Белобрысый такой, самый старший из наших детей. Ему четырнадцать. Дед хочет перевести его в одно ублюдское место. Оно называется Тэморис. Это тот же Фибас, но для сквибов. Они ставят эксперименты, пытаются превратить сквибов в колдунов. Самое мерзкое, что люди идут туда по своей воле, с этой стороны у них все законно, не подкопаешься. Хотя никто и не стремится. Министерство благосклонно смотрит на их исследования, ждет великого открытия, которое облагодетельствует магический мир. А на то, сколько жизней будет поломано в процессе, всем плевать. Правая рука Криденса сжалась в кулак, не двусмысленно давая понять, что он бы сделал с этими «благодетелями» и их покровителями. Обскур покосился на Грейвса. Понимает ли колдун причину его негодования? Или согласен со своими сородичами: магический дар стоит любых жертв? Грейвс слушал вдумчиво, и это придавало словам Криденса непривычную важность и значительность. Он смутился. Опустил голову, избегая пристального взгляда, который заставлял думать, что если сейчас явится сам министр магии, Персиваль отправит высокого гостя продолжать за дверью, пока Бэрбоун не закончит рассказ. — В общем Сибил остается у нас до конца месяца. Он и рад бы побыстрее стать подопытной крысой, но дедовская жадность не может допустить, чтобы заплаченные за июль деньги пропали зря. Я попробую поговорить с мальчишкой еще раз, хотя сомневаюсь, что он меня услышит. — У него есть другие родственники? — Его отец был маглом. Они с его матерью развелись и, видимо, не поддерживали отношений. Вряд ли там остались какие-то связи… Да и Сибилу нужна магия, а не опека маглов. — Магия, — таким тоном Грейвс мог бы говорить о своей руке, хотя бы о той, что сейчас лежала на колене или о самом колене, о ноге, о голосе… Зазудели, зачесались старые душевные раны. Если бы все сложились иначе, Бэрбоун бы тоже говорил о своей силе, как о неотъемлемой части себя. Обскури шевельнулось, откликаясь на его тоску. — Но магия это еще не все, — добавил Персиваль, и Криденс, поддавшись любопытству, поднял глаза. Грейвс тут же перехватил его взгляд, отбирая возможность закрыться и спрятать свои чувства. — Магловский мир сильно плох? — Не могу сказать, я видел его только с одной стороны и точно не лучшей, — новых вопросов не понадобилось, слова и так налезали друг на друга, стараясь скорее выпрыгнуть изо рта. — Моя семья бросила меня, когда мне было четыре года, некоторое время меня футболили из одного приюта в другой. Наконец я попал к Мэри Лу Бэрбоун и она меня усыновила. Голос Криденса оставался ровным, слишком застарелой и привычной была эта боль, чтобы проявлять себя слезами или дрожью. — Вы пытались искать свою семью? — Нет, сначала мне было не до них, потом началась война, а сейчас в этом нет смысла. Я не вижу себя никем другим кроме Криденса Бэрбоуна и… нет у меня чувства, что где то там кто-то еще помнит меня и ждет, — обскур умолк, но не потому что откровенность была ему в тягость. Если говорить начистоту, ему не доставало бесед с колдуном, хоть тот был непростым собеседником, но неопределенность угнетала. Кто они друг другу? Любовники? Друзья? Товарищи? Союзники по неволе? «Ну так возьми и проясни», — зло сказал он себе. Грейвс решил, что тема Криденсу неприятна и вернулся к проблеме Сибила Фенри. — Одними лишь рассказами об ужасах Тэмориса вы не заставите мальчишку передумать. Ему это место все равно будет казаться лучше Фоксбриджа. Да, у вас над ним не будут ставить эксперименты, наоборот, его будут оберегать, защищать, содержать в чистоте и уюте, но… — Персиваль замялся. Он успел понять, насколько сильно Криденс предан делу Майкла Фермроуза и боялся, что критика, высказанная в адрес Фоксбрижда, заденет обскура за живое. И пусть колдун не сумел сцедить из своей речи всю желчь до конца, Бэрбоун оценил его старания. — Вы не даете Фенри надежды на перемены. Уверен, он считает себя пленником, которого засунули под стеклянный колпак, а тем временем где-то там снаружи идет настоящая жизнь. Вам придется предложить ему нечто большее, чем безопасность, пища и кров. Хотя бы магловский мир. Если же мальчишка заупрямится, то можно пообщаться с его дедом, вдруг тот будет более восприимчив к нашим доводам. Лицо колдуна не изменилось, да и голос звучал все так же спокойно и чуть ли не миролюбиво, а вот в глазах затаился опасный холод. — Зачем вам лезть в мои дела? — Я ваш должник. — Персиваль, — Криденс собирался начать с отстраненно-вежливого «мистер Грейвс», но собственный язык в очередной раз устроил ему подлянку. Обскур недовольно выдохнул, что как нельзя лучше предваряло продолжение фразы, — если вы еще раз заикнетесь о долгах, то… — тут он притих, ища угрозу, которая бы не оскорбляла и не пугала, но при этом проняла бы Грейвса до глубины души, — вы у меня по уши утоните в нарезанных помидорах. Колдун рассмеялся, и спустя секунду Бэрбоун к нему присоединился. Люмус, по-паучьи распластавшийся на стене у них над головами, то гас, то снова разгорался. Как и хохот. Веселье одного питало другого, Грейвс фыркал, Криденс подхватывал и наоборот, так что успокаивались они долго. Особых причин для смеха не было, но им обоим требовалось дать выход накопившемуся напряжению. Бэрбоун сморгнул слезы, откашлялся. В висках стучало, а мышцы живота болели. Пожалуй, так он смеялся лишь на войне, после того как ему и его товарищам удавалось избежать верной смерти. К Грейвсу привычная серьезность вернулась быстрее. Он придвинулся и шепнул прямо в лицо обскуру. — Криденс, вы — мой. Слова лишь повторили то, что давно твердили его глаза. Они внушали Бэрбоуну, странное чувство, будто он нужен Грейвсу весь целиком, а не только как нечто полезное, приятное и главное временное. Он подобрался, будто кот, которого схватили за шкирку, но еще не подняли в воздух. — Я знаю, что вы скажете, — произнес Персиваль чуть громче. — Вы боитесь причинить мне вред. Вы уверены, что с вами мне будет сложно, неуютно, проблемно. Вот только, Криденс, меня это не останавливает. — Зато меня останавливает, — обскур завел руки за спину, не позволяя им жить собственной жизнью, тянуться, касаться, обнимать. — Я не хочу стоять и смотреть на ваш высушенный труп. — Не хотите, значит не будете, — Грейвс криво усмехнулся. — Думаете, я не повторял себе, что мне нельзя с вами сходиться. У меня нет прошлого, которое бы придало моим признаниям веса. Я не знаю, умею ли я быть верным, заботливым, понимающим или нежным. Да чем черт не шутит, может, у меня в Америке осталась тайная жена, которой я поклялся в вечной любви, — тихий смешок добавил горечи. — Вдобавок я уже привел к вашему порогу одну тварь и скоро приведу еще. Вчера я искал вас, чтобы сообщить одну новость: Дамблдор согласился помочь мне выбить разрешение на посещение Гриндевальда. Тело отреагировало немедленно, секунда, и Персиваль оказался прижат к Бэрбоуну. — Не одобряете? Самодовольство в голосе Грейвса погладило Криденса против шерсти. — Отчего же? Ведь нет ничего разумнее, чем ткнуть осиное гнездо, чтобы проверить есть ли там осы или нет. — Вот бы мои враги были такими же заметными, как осы, — Персиваль замкнул объятие. Его нос задел нос Бэрбоуна, и колдун чуть отвел голову назад, насколько это было возможно, не отстраняясь и не разжимая рук. — И у вас, и у меня достаточно причин, чтобы считать себя паршивыми кандидатами в любовники. Еще утром я верил, что единственный способ исправить ситуацию — освободить вас от обещания и подыскать себе другое жилище. Бэрбоун закрыл глаза. Он чувствовал, как колотилось сердце колдуна, а тот наверняка слышал стук его сердца. — Я обманывал себя, принимая удобный путь за правильный. На самом деле все намного сложнее и в то же время проще. Криденс готов был спорить, что Персиваль улыбнулся. Дыхание касалось кожи. Слова будто просачивались сквозь поры в кровь и становились частью Бэрбоуна. С ними уже не поспоришь, вооружившись одним лишь здравым смыслом. — Вы заслуживаете лучшего, чем колдун без прошлого и будущего, значит я стану лучше. Мои враги могут причинить вам вред, значит я сделаю все, чтобы вас защитить. Вы боитесь, что потеряете контроль и убьете меня, значит моя задача вас не доводить. Но я вас не оставлю. Согласны? — Да, — Бэрбоун немного гордился своим спокойным и уверенным ответом, — и со всей этой чертовщиной, что творится вокруг вас, мы разберемся вместе. А если я когда-нибудь нападу на вас, вы не позволите себя убить. Делайте все что угодно, только останьтесь в живых. — Хорошо, — это было согласие человека, твердо решившего поступать по-своему, но с его упрямством Криденс сладит. — Вам бы поужинать и отдохнуть, я вас совсем заговорил. — Я не хочу ни есть, ни спать, — обскур посмотрел на Персиваля. — Я вам мешаю? — Нет, — тихо произнес Грейвс. Его ладонь грела затылок Бэрбоуна. — Побудете со мной немного? Обскур пристроил голову на коленях любовника. Книги не соврали, это оказалось приятно, особенно когда пальцы Персиваля, тронув его за ухом, двинулись дальше щекотать и гладить. — Колется, но нежно, — прошептал колдун. Большой палец рассеянно скользил туда-сюда по короткой щетине волос. Криденс вспомнил, как старый парикмахер, ворчливо сетуя на жизнь, брил ему виски и затылок. Запах крема, гул улицы, прохлада выложенных плиткой стен… Мостик между тем моментом и настоящим был очень ненадежным, и Бэрбоун стоял на нем, не решаясь принять свое счастье. Слишком это было хорошо для того, кому с детства внушали, что все хорошее не про его честь. Он рассеяно огляделся. — Тут пусто. Только старая мебель, зеркало да несколько книг. — Это плохо? — Скорее необычно. У Дамблдора в кабинете полно странных штуковин, у Ньюта везде валяются живые книги, рисунки и карты, у Слагхорна… по-моему, его кабинет больше смахивает на антикварную лавку. Грейвс хмыкнул: — Думаете, мне стоит повесить крокодила под потолком? — Фонтан, из которого льются черные вороны, впечатлит больше, — подначил любовника Криденс. — Представляю, — Персиваль ласково взъерошил волосы на его макушке. — А что вы скажите, если… Память не удержала точные слова и фразы, с легкомысленными, смешливыми беседами такое часто случается, но ощущение гармонии осталось. В какой-то момент Бэрбоун представил, как их голоса сплетаются друг с другом, словно гибкие живые существа, соскучившись после долгой разлуки. «От усталости у меня уже ум за разум заходит», — он подавил зевок. — Спать? — Грейвс покрутил головой, разминая шею. Криденс перевернулся на спину и улыбнулся ему. — Да, пожалуй, пора.