Какие рёбра, таковы и Евы

Леви толкнул дверь без стука, вытер ботинки о потрёпанную, но чистую тряпку, прошёл в дом, стянул капюшон и стряхнул воду с плаща — снаружи лило как в конце осени, хотя был самый разгар лета. Он тут же наткнулся взглядом на Кристу: она бесшумно скользила по ступенькам вниз, остановилась за шаг до него и протянула руку, не чтобы поприветствовать, а чтобы забрать верхнюю одежду. Между ними за столько лет не возникло ни одного ритуала, они не здоровались и не прощались, не знали, когда ждать письма или визита. Леви не умел жить договорённостями с вне армейским миром, Кристе никогда не было достаточно просто обещаний. Аккерман отдал ей плащ и мрачно кивнул. — Как она? — как можно мягче осведомился он. Мягкость требовала душевных сил и сноровки, Леви приучал себя. Чаще проваливался, чем преуспевал. Криста была такой же мрачной и ещё какой-то траурной. Ей пришлось нелегко в последние месяцы, но к облегчению чужих нош Леви никогда не стремился — ему своей было на три жизни вперёд. — Неважно. С каждым днём всё слабее. Давно просила встречи с тобой, — упрёки Кристы в его адрес, сколько бы Леви ни настаивал и ни приучал, всегда был завуалированы. Прямолинейность в девочке многочисленные знакомые солдаты воспитали, но Криста всегда была какой-то непостижимой для приземлённого восприятия Леви, и некоторые качества её характера он не изучил до сих пор. В склонности к расчётливой осторожности она походила, скорее, на Эрвина, и надо ли было вытравливать из Кристы всё это смитовское ради её же блага, Леви не знал. — Как смог, — отозвался он, получил недовольный цокот в спину и поднялся на второй этаж, без труда опознав дверь в комнату Эдны. Внутри пахло травами и свежим чаем. Окна были плотно зашторены, чтобы свет не резал усталые глаза даже в облачную погоду. Женщина лежала на широкой кровати и по цвету была неотличима от простыни. Если в её теле и осталась кровь, то вся скопилась в лёгких, чтобы Эдне было, что выкашливать ночью. Утро только началось, а простыни были без красных пятен — Криста уже успела сменить. — Эдна, — позвал Леви и придвинул стул к койке. Женщина слабо шелохнулась, разомкнула глаза и взглянула на него пристальным взглядом. В этом немощном теле всё ещё жило ясное сознание и твёрдый дух. При каждой встрече Аккерман только укреплялся в своём восхищении медсестрой. — Капитан Леви. Надо же, вы приехали. Не ожидала, что решите поговорить со старухой напоследок, — сухими, потрескавшимися от постоянного кашля губами Эдна улыбнулась. Леви, по её желанию, помог ей сесть, подложив подушку под спину. — Вы ведь знаете, о чём будет разговор, потому и приехали? — Я приехал, потому что знал, что вы в неважной форме. И всё же он догадывался, о чём Эдна хотела говорить с ним — вариант-то было один. Если бы это зависело от него, Леви бы предпочёл, чтобы этот разговор не состоялся. Но он никогда не отказывал умирающим в просьбе. К тому же, лояльность его к девчонке была настолько велика, что пускать её судьбу на самотёк было преступно: уже однажды не пустил, и теперь начинать казалось глупостью. — Послушайте, капитан, она хорошая девочка, — сказала Эдна так, будто пыталась убедить его в чём-то. Леви бы никогда в жизни не использовал эту характеристику для Кристы. И не потому, что год своей жизни она провела, подчиняясь командам Кенни, а потому, что её саму это бы ужасно оскорбило. В свои двенадцать Криста не была хорошей. «Хорошая» значило для неё «среднестатистическая». Но Эдна была полна уверенности, и Леви согласился. — Благодаря вам, — в этом его заслуги точно не было. — Но иногда я не могу понять, что у неё в голове. А вот вы — можете. Вы очень похожи… Я не хочу, чтобы она становилась такой как вы. Вы неплохой человек, но… — И не хороший, — согласился Леви без лишних церемоний. Он не думал, что они с Кристой похожи, но в том, что он хорошим не был и не мог ничего хорошего в других воспитать — в этом он Эдну поддерживал. — Что я могу с этим сделать? Это её выбор — идти в армию. Это было то, за что на самом деле Эдна тревожилась, говоря об их похожести, то, о чём они оба сожалели. Криста твёрдо решила, и эта её уверенность пугала всех. Как уверенность не знающего мира ребёнка в том, что всё будет хорошо, обычно пугает взрослых. Вероятно, Леви всё же был виноват в этой её решимости. Он с обманчивым постоянством желал избежать любого своего влияния на девочку, но всегда передумывал: тогда, когда она просила его помочь с тренировками, нажаловавшись, что мальчишки обижают, или тогда, когда он всё-таки сдался, рассказав ей в подробностях про внешний мир и гигантов. Он усердно делал вид, что не одобряет её целеустремлённости, упорства и внутренней силы (и в каком-то смысле и правда не одобрял всё то, что хоть отдалённо делало Кристу похожей на него), и заблуждался, полагая, что от одной поблажки их общим иллюзиям вреда не будет. Леви не был снисходителен или хоть сколько-нибудь горд девчонкой, но снисхождение его всё равно было слишком явно, а гордость переросла в опасение только тогда, когда Криста озвучила намерение поступать в кадеты. Своей он её никогда не считал, — не в плане принадлежности или родства, — но что чужой Криста ему не была, понял только, ощутив страх ответственности за девочку, желающую выпорхнуть из-под опеки в мир войны, жестокости и смерти. Армия была последним местом, где бы Леви пожелал её видеть. Эдна коснулась сухими пальцами его манжета, тяжело качнула головой. — Из всех людей на земле вы один способны отговорить её. В конце концов, она так хочет в Легион только потому, что вы там. Леви сделалось неуютно, но отрицать очевидное он не стал. Он всё понимал. Правда понимал, но никогда в жизни не лез в чужое. И с Кристой, как только осознал, как глубоко простирается его влияние, не собирался. — Эдна, вы переоцениваете мой авторитет. У меня тоже нет никакого желания её там видеть. Но единственное, что я могу — посадить её на привязь. Тогда есть шанс, — скупой и чёрный юмор Аккермана армейская медсестра особо не одобряла, но останавливаться на этом не стала. Лишь мотнула головой, не намеренная шутить и видящая выход. — Не поощряйте её. Прекратите тренировать, скажите, что ей не место на поле боя, что из неё ужасный боец, что она вас только опозорит. Если она поверит в то, что слабая… — Я тренирую её не для Легиона, а чтобы она была способна за себя постоять. Кому-то вроде неё это пригодится в жизни. Я уже сказал, что Криста не станет меня слушать. — Вы просто не знаете, как много значит ваше мнение для неё. Если вы не станете поддерживать её стремления, я уверена, она в итоге оставит эту идею. В конце концов, дороже похвалы дорого человека только отношения с ним. Пригрозите ей, напугайте, вы ведь это умеете. Объясните, что если она пойдёт в армию, вы разорвёте с ней всяческую связь. Не поддерживайте с ней контакт, не приезжайте, не пишите писем. Если бы Леви не привык к людской жестокости, если бы не знал, что порой на самые жестокие поступки толкает любовь, он бы пришёл в ярость от самого предположения Эдны. От того, что она предлагала поступить с девочкой таким отвратительным, подлым, низким образом. Не просто угрожать одиночеством той, кто вот-вот лишится единственной семьи, опекуна, воспитательницы, но и использовать на Кристе широко известный образ капитана Леви Аккермана. Того, который умело использует людские слабости и всегда приводит угрозы в исполнение. Того, который пугает. Того, кем сам Леви для Кристы, возможно, никогда и не был. Это тошнотворная затея была правильной в каком-то смысле, отвечала идеям высшего блага, но Леви уже слишком давно и слишком близко знал Эрвина Смита, чтоб общее благо ещё не встало ему костью в горле. В жизни Леви было слишком мало особенных отношений с людьми, чтобы разбрасываться ценным. — Вы предлагаете бросить девочку? — глаза у Леви сверкнули как у того самого Аккермана, которого припомнила Эдна пару секунд назад. К счастью, Сильнейшего Воина Человечества в доме не было — он взял увольнительную. — Только на время, — не испугавшись, уверенно кивнула Эдна. — Пока она сама не поймёт, что так будет лучше, пока не захочет жить мирной и обычной жизнью, пока… — скрутивший Эдну захлёбывающийся кашель, будто бы разрывающий внутренности, не дал Леви возможности узнать окончание её пожеланий для Кристы. Какое ещё светлое будущее женщина ей хотела? Собственное дело, мужа и троих детишек? Может, виной тому был возраст Кристы, — девчонке недавно стукнуло двенадцать, — но Леви никак не мог представить для неё такой судьбы. Не видел её, выращивающей морковку или сидящей за столом с родственниками. Пока Эдна кашляла, а он держал её сведённые судорогой пальцы, он всё пытался вообразить мирный пейзаж, взрослую Кристу и её размеренную жизнь. Но ничего, кроме пшеничных волос и упрямого взгляда, не шло в голову. Он бы так и остался наедине со своей скудной фантазией, если бы ни задыхающийся шёпот Эдны. — Пожалуйста, Леви, пообещайте мне, что она не станет солдатом, — умоляла женщина. Леви сжал её пальцы, готовый, как обычно, к любой правде, к любой жестокости. — Не могу. Это не мой выбор, — женщина взглянула на него с грустью, но без осуждения и обессилено уронила голову на подушку. — Но я обещаю, что сделаю всё, чтобы она не погибла солдатом. Признательность промелькнула на лице Эдны слабой, еле живой улыбкой. Он провёл у её постели ещё двадцать минут, а затем сводил Кристу в чайную лавку неподалёку. Не чтобы купить трав, а чтобы хоть ненадолго забрать её из обречённого на смерть дома. Это был их последний совместный поход за чаем. После смерти Эдны что-то толкнуло Леви сдержать обещание, которого он не давал, против которого всё в нём, и хорошее и плохое, и альтруистичное и эгоистичное, восставало: за три года в кадетском он ни разу не навестил Кристу и всеми способами дал ей понять, что не рад её выбору. Но вот не отвечать на её письма Леви не мог: он знал, как чувствует себя брошенный ребёнок. Поэтому время от времени Кристе доставались скупые, неэмоциональные, едва читаемые письма, написанные либо в приступы терзающей бессонницы, либо на коленке перед вылазками. На письма занятой Леви время находил, даже если приходилось жертвовать и не ходить в чайную лавку самому, посылая подчинённых.

***

— Друзья у тебя — один другого краше, — комментарий вышел очень родственным, и Леви даже не испытал стыд за это. Люди, с которыми Криста имела привычку связываться, все поголовно были странными. Самым странным, безусловно, был мальчишка Титан. Следующим в ряду подозрительных значился Браун, в котором Аккерман никак не мог разобраться. Что-то внутри отчаянно вопило, что Райнера надо бы опасаться, но логикой и фактами это опасение подкреплено ни разу не было, и Леви списал всё это на плохой вкус Ленц в выборе симпатий. Третьей в рейтинге неприятных и подозрительных личностей стояла Имир. У этой мало того, что фамилии не было, так ещё и держалась она так, словно была старше и опытней всех в Легионе. Поставить Имир на первое место Леви не позволил здравый смысл, но очень хотелось. В конце списка из четверых человек маячила Микаса, имевшая мало отношения к Хистории, но весьма примечательную фамилию. — Ты про Имир? — уточнила Криста, проследив за его тяжёлым, недобрым взглядом. — Представляешь, она из того приюта, куда ты сначала пытался меня запихнуть. Я даже не узнала её, когда мы встретились в кадетке. А она меня, оказывается, запомнила. Мы подружились. — Ну разумеется. Криста имела способность нравиться. Она не особо пыталась, не была нарочито учтивой или намеренно доброй, но просто она не была плохим человеком. К ней люди тянулись. Не всегда с чистыми намерениями. Леви казалось, девчонку по имени Имир он насквозь видит. — Чего? — Кристу удивило его замечание. Вряд ли она была в курсе. — Ничего. Вынь голову из задницы. Едва ли она хоть что-то поняла.

***

— Я не думала, что у тебя есть личная жизнь, — заговорщический тон Кристы вроде как был призван намекнуть, что она важное дело с ним обсудить пришла. Однако заявление, которым она угостила его с порога, никак не могло сойти за серьёзное. Леви даже голову от бумаг не поднял. Криста без приглашения уселась на его кровать прямо в одежде. — Эй, ты меня слышишь вообще? — когда никто не реагировал на её провокации, Ленц оскорблялась. Леви не реагировал. Чёрт его дёрнул в этот раз сделать исключение. — Говори, если есть что сказать, — пытаясь прочитать закорючки Ханджи, отозвался он. Мыслями он находился далеко от этого разговора, иначе едва ли бы стал обсуждать свою личную жизнь. Даже с беспардонной Кристой. — Девушка из твоего отряда… — Петра, — машинально поправил Леви, не вслушиваясь. С Кристой всегда следовало быть начеку, и он допустил ошибку, просто позволив себе быть втянутым в разговор. — Петра. — Что с ней? — сложить один плюс один у него не получилось: что вопрос про Петру соседствовал с заявлением про его личную жизнь, Леви не сообразил. Позже он винил каракули Ханджи. Вообще, во многих бедах он винил Ханджи и обыкновенно даже не был неправ. Не в этот раз, впрочем — тут он сам нарвался. — Я думала, ты мне скажешь. Что с ней и как, — выразительная пауза в речи собеседницы, заставила даже нечуткого к экспрессии Аккермана заподозрить неладное. Он оторвался от бумаг и взглянул на Кристу, выразительно приподнявшую брови. — Миленькая, — пока он соображал, вставила Криста таким тоном, словно шляпку в магазине выбирала. И что-то в её взгляде совсем не поддерживало эту характеристику: Ленц явно не считала Петру миленькой. Если выбирать эмоцию, Леви бы сказал, что Рал была девочке неприятна. Петра нравилась всем, и, к сожалению, Леви знал, почему Криста ею не прониклась. Он бы очень хотел этого избежать, но от него тут ничего не зависело. — Сколько раз тебе говорить, соплячка, чтобы не лезла в то, что тебя не касается? — спросил Леви, отложив бумаги, скорее, для проформы. Возможно, Криста имела право знать. В конце концов, она была ему не чужим человеком, близким человеком. Но для Леви она была ребёнком, а с детьми такие вещи обычно не обсуждают. Он бы не стал рассказывать младшей сестре, что и как у него с Петрой. А Кристе не стал бы и подавно. Потому что сестрой она ему не была. — Дольше проживу? — Беззаботнее. Леви очень хотел этого для неё, беззаботной жизни. Спокойной, далёкой от армии, от войны и от насилия. И, желательно, подальше от него, потому что рядом с ним спокойно не бывало. Но сколько он знал эту девчонку, их желания всегда разнились. От банальных предпочтений в напитках до самых глубинных мечт. Криста не хотела жить спокойно, и эта была одна из немногих вещей, которая пугала его до испарины и нервной трясучки. Одна из двух вещей, способная выбить Леви Аккермана из душевного равновесия. Криста выдержала его поучительный тон, тяжёлый взгляд и пожала плечами в ответ. — Да я просто так спросила вообще. Разговор поддержать. Говорю же — миленькая. Криста откинулась на кровати, всем видом демонстрируя, что ей нет дела до тонких материй в принципе и личной жизни Леви в частности. Это была хорошая попытка убеждения, разыгранная как по нотам. В неё легко можно было поверить, но Леви знал, что одна эмоция поднаторевшей в актёрском мастерстве Кристе все ещё давалась плохо, даже спустя столько лет жизни бок о бок с ним. Криста не умела быть равнодушной. Все её попытки изобразить безразличие Леви обыкновенно пресекал как очень неубедительные. Потому что равнодушие не так уж просто изобразить, когда тебе пятнадцать и ты чувствуешь всё. Однако эту попытку Леви не тронул, не пожелав лезть в те глубины, которые безопаснее было оставить нераскопанными. Безопаснее для его собственного умелого равнодушия. То, что Петра Рал «миленькая», Леви никак не прокомментировал. Кристу выставил из комнаты за двадцать минут до отбоя.

***

— Что ты думаешь про Эрена? — спросила Криста вечером после того злосчастного взрыва. Настроение в штабе было подавленное, даже воплей Ханджи не слышалось. Леви докуривал сигарету на лужайке под окнами командования и наблюдал, как опускается ночь. Большинство солдат собрались в столовой, а Криста вот решила присоединиться к его вечерним бдениям. Леви бросил на неё быстрый взгляд, не понимая, к чему вопрос, и вернулся к сигарете. — Он ценный ресурс, — честно отозвался Аккерман. Ему не положено было думать хоть что-то об Эрене: Йегер даже подчинённым ему не был, пока был Титаном и величайшим проектом Легиона. Леви именно так его и воспринимал, как надежду на будущее. Слабую и неверную, но хоть что-то новое в этом старом мире. — С ним есть шанс, что человечество выиграет эту войну. — А раньше, значит, не было? — удивилась Криста, пришедшая в Легион воевать и сражаться. Не просто так, а ради победы. Подобные ей, отчаянные, горячие, юные, верили, что сражения помогут выиграть. Верили, что сражения необходимо вести, чтобы хоть немного сдвинуться с мёртвой точки. Леви, повидавший тысячи сражений, знал, как далеки такие воззрения от реальности. Все предыдущие сражения почти ничего им не дали — Леви только позверствовал вдоволь. — Не было. — Даже с тобой? Леви выбросил окурок и взглянул на Кристу. Иногда ему хотелось знать, кем она его считала. Особенно в такие мгновения, когда всё вокруг стихало перед сумерками, Леви думал не о войне. Вера Кристы в него не вызывала раздражения, как это частенько бывало у Аккермана с остальными — Криста, после всего его участия в её жизни, имела право в него верить. Но питать восхищение Леви бы ей не позволил. В масштабах мира за Стенами он был никем. Люди умирали, а мир никуда не двигался — это была его истина и его реальность. И всё же Леви верил, что однажды чья-то смерть (или чья-то жизнь) сможет изменить эту устоявшуюся обыденность. Если бы он не верил даже в это, то сражаться было бы не за чем. Но, к сожалению, он твёрдо знал одно: не его смерть и не его жизнь могли бы изменить исход. Он сам не был решающим элементом — лишь связывающим звеном между человечеством и победой. Он мог разве что приблизить исход, но завершить сражение был не способен. Леви всегда веровал в людей вроде Эрвина (если были ещё в мире люди вроде Эрвина) и оставлял эту роль им. Всеобщая вера была ему, трезво мыслящему, не по плечу. — Со мной был призрачный. Но мы не знаем, сколько там этих ублюдков. Человеческой жизни может не хватить, чтобы их порубить. Поэтому Йегер — находка. — Значит, ты будешь его беречь? — в голосе её промелькнула озабоченность. Леви подумал, что Криста беспокоилась за Эрена. — Если придётся, — нейтрально и правдиво отозвался он. — Ценой чужих жизней? — Если придётся. С Эрвином по этому вопросу у них была принципиально разная позиция. Леви давно устранился от подобного рода решений: всякий раз, когда приходилось кем-то жертвовать, Аккерман мысленно клял вселенную. Потому за столько лет безупречной службы не продвинулся по служебной лестнице. Ранга «капитан» ему хватало с головой: маленький отряд, горстка подчинённых. Повышение Леви не интересовало настолько, что он регулярно отмахивался от предложений командора. Смит кое-как заставил Леви набрать отряд из четверых. — Ценой собственной? — взгляд Кристы, смурной и напряжённый, угодил ему аккурат в лоб. Криста сжала кулаки, Леви отвернулся. Йегер был приказом. Йегер вполне мог быть будущим Парадиза. Йегер мог быть всем тем, чего людям не хватало долгие годы, чтобы разгадать гигантов, чтобы стать свободными. Если Йегер мог указать путь к этой свободе, Леви бы без раздумий рискнул собственной головой. Ради иллюзий, может, и не рискнул бы, но если бы был уверен, что Йегер — это то завтра, которое всё никак не наступит для человечества, сунулся бы в самое пекло. Как однажды сунулся с Эрвином, считая, что за его видением будущее. На последний вопрос он ничего не ответил. Криста знала ответ.

***

— П-пиздец вообще. У-ужас, — у Кристы стучали зубы, и хотя с волос её капала вода, Леви точно знал, что это не от холода. Первая вылазка за Стены для Кристы закончилсь так же, как и для всех прочих, даже несмотря на все его старания — неумолимой смертью. Как только они вернулись в штаб после провала за Стенами и позорной стычкой с Женской Особью, Леви тут же получил приказ отправляться в медпункт. По телу ещё бежал адреналин, голова не отошла от шока, а сердце уже разрывалось стыдом и сожалением. Леви рухнул на лавку наподалёку от водокачки и принялся оттирать руки, чистые, но по локоть в крови. Криста появилась минут десять спустя, прошагала мимо него, даже не заметив, нырнула головой в ведро с ледяной водой. Леви успел мысленно сосчитать до восьми, прежде чем снова увидел её лицо. У Кристы был стеклянный взгляд, и её ужас отвлекал Леви от собственного. Она уже видела гигантов в пределах Стен, уже сражалась с ними тогда в Тросте, уже знала смерть и разрушение, но первую вылазку за Стены было ни с чем не сравнить. — Никто никогда не готов, — подал голос Леви, и Криста наконец-то его заметила. Он попытался встать, подойти к девочке, но даже двинуть ногой не получилось — от резкой боли Леви лязгнул зубами. — Но ты хотя бы жива. — И я не чувствую себя виноватой, — на автомате отозвалась Ленц, из которой пережитое вытягивало всё самоё тёмное и болезненное, что в ней было: жестокость, зависть, эгоизм, малодушие. Аккерман не осуждал её за человечность, но сейчас был не готов к такому: он переживал то, что ни один человек пережить до конца был не в силах. Никому не было дела, что его мир почти что рухнул в этот день — все требовали от него как можно скорее построить новый. И разбираться с человеческими изъянами Кристы в таких условиях он был не готов. Тот взгляд, который Леви бросил на неё, окаменевшую от шока и страха, что-то пробудил в ней. Что-то детское, трогательное, что-то великодушное и доброе. Она будто очнулась, устыдившись, и сумела собрать в себе те силы, которых быть в ней не должно было. Криста вылила на себя всё ведро ледяной воды, сделала несколько шагов к нему и разрыдалась совсем по-детски, взахлёб, со стекающими к подбородку крупными слезами, до икоты. Не переставая реветь, присела перед его лавкой, упёрлась лбом в здоровую ногу и провела так следующие три минуты. — Прости! — когда Леви перестал считать стихшие всхлипы, наконец-то выдавила из себя Криста. Он опустил взгляд на её мокрую макушку. — Я не со зла, просто слова не те выбрала. Я не… Мне жаль твой отряд. Её огорчение замечательно оттеняло его беду. Леви не мог себе позволить таких эмоций, а потому в рыданиях Кристы нашёл утешение. Будто бы они горевали вместе. — Они следовали приказу и защищали пацана. У них получилось, — он желал ещё большей печали, ещё большего гнева, ещё большей досады, и этой сухой фразой о долге у него получилось разжечь в девочке то, что в нём давно уже потухло. — Для тебя это что, достойная причина?! — рявкнула Криста, оперевшись на его повреждённую ногу. У Леви заныли все нервы, будто кто-то сыграл на них военный марш раскалённым смычком — ему понравилась эта боль, она была желанной и назидательной. Она на пару секунд перекрыла даже душевную. Как и гнев Кристы. Леви коснулся её прохладного затылка, сжал волосы в пальцах и несильно потянул, заставляя поднять к нему лицо и красные от слёз глаза. — А есть достойная причина для смерти? — без дежурной холодности уточнил он, и Криста ошалело шмыгнула носом, не отводя взгляда. Завороженные общей болью и бесконечностью страдания, они играли в гляделки, пока вдалеке не послышались мрачные голоса. — Знаешь, я бы хотела, чтобы ты мне это раньше сказал. Может, я бы не пошла в армию. Вот так просто. Леви все эти годы искал обходные пути, методы воздействия и убеждения, а надо было просто сказать правду, объяснить, что смерть не акт героизма, что самопожертвование не делает кого-то счастливее, что нет в погибших солдатах никакого достоинства. Даже высшая цель, к которой они идут, не делает смерть правильнее, не оправдывает. Леви ни от кого никогда правду не прятал, но он был не мастак подбирать нужные слова. Для упрямой Кристы подходящих у него тоже не нашлось. — Я бы сказал, если бы знал. — А сейчас можешь что-то сказать? Леви мотнул головой. Помочь ей было нечем. Он бы всё равно не смог ей объяснить, что от смерти не может полегчать. Смерть — это просто то, с чем ты живешь. Проходит время, недели, месяцы, годы, и однажды ты понимаешь, что думаешь об ушедших чуть меньше, но никогда не перестаёшь полностью. Кристе только предстояло узнать это молчаливое сопровождение смерти. Его слова здесь были лишними. — Просуши одежду и волосы, — приказным тоном велел Аккерман. «Не жалей мёртвых, жалей живых». — Сходи в медпункт, — отозвалась Ленц и глянула на его травмированную ногу. Где-то между обменом этими репликами и тем, как Криста, мокрая с головы до ног, поднялась, чтобы отправиться в казармы, жизнь продолжилась.