Какие рёбра, таковы и Евы

— Что такое, соплячка? Что-то мина у тебя сегодня больно недовольная. На побитую собаку похожа. — Мальчишки говорят, что я веду себя не как девочка, потому что девочки не дерутся… Леви, почему во всех книжках рыцари всегда спасают принцесс? — А я откуда знаю? Я таких книжек отродясь в руках не держал. Это ты у нас такая образованная, что учителя каждую неделю Эдну в школу вызывают. — И ничего не каждую. Давно уже никто не вызывал… И я всё равно не понимаю! — Потому что сами принцессы не могут о себе позаботиться, наверное. Чего они там видели? Четыре стены и серебряные блюда. — Но я могу! — А ты и не принцесса. — Вот именно! Я сильнее, сама могу быть рыцарем. Не хочу, чтобы меня защищали. — Из тебя защитника не выйдет, соплячка. Извиняй уж, но это правда. — Спорим, выйдет? Я даже тебя смогу защитить. — Я сам справлюсь. — Прям со всеми? — Со всеми. — И со мной? — С тобой, Криста, вряд ли.

***

У Кристы есть подруга. Криста не понимает эту странную девчонку: Имир говорит загадками, смотрит на неё многозначительно и слишком часто поминает Стены в своей речи. Криста не понимает, но чувствует с ней какую-то необъяснимую связь. Впрочем, с той ночи в заснеженных горах — очень даже объяснимую. Имир знает, кто такая Криста, знает о её прошлом. Но иногда, изредка, Имир глядит так, словно знает что-то ещё. О чём Криста молчит ещё отчаяннее, чем о своём настоящем имени. — Ты такая хорошенькая, Криста. Прям как принцесски из книжек, — отмечает она во вторую их встречу, и Ленц нечего на это сказать, нечем отозваться на эти подозрения. До тех пор, пока не получается поговорить открыто, пока аристократическое происхождение Кристы не перестаёт быть секретом для смуглой девушки. Тогда уж Имир расходится в шутках про белую кожу, врождённую грациозность и изысканные манеры, которых у Кристы нет: она с детства, со времён семейной фермы и дома Эдны, находится на солнце, дерзкая резковатость исчезает из неё только с надетым обмундированием, манер в ней отродясь не водилось, а в армии стало и того меньше. Имир издевается. Но Имир с ней заодно в самом большом её секрете, и Криста не возражает. Имир напрягает её, беспокоит, даже пугает немного. То, как она догадывается обо всём на свете, и то, как по совершенно неясным причинам печётся о её благополучии; то, как она отчитывает её за упрямство и привязанность к чужому имени. Но именно Имир после первой вылазки за Стены, когда становится ясно, что там не свобода, не желанное спасение и не долгая жизнь, что даже Аккерман бессилен против того, что там есть, Криста доверяет то, что ни одной живой душе не рассказывала. — Зачем ты хочешь его найти? — не без удивления спрашивает Имир, когда Криста делится с ней именем, которое после Кенни никто не слышал. Она прекрасно понимает, что в одиночку ей Рода Райсса не отыскать: у неё нет необходимых ресурсов. Есть, правда, связи, но, к сожалению, она не решится их использовать: Эрвин может найти кого угодно, но к Эрвину с этой просьбой Криста не пойдёт. Потому что где командор, там и Леви, а Леви последний, кто должен знать. Желательно, если он до последнего будет в блаженном неведении обо всех её происках. Пусть даже это ради него в том числе. Криста рассказывает, кем именно приходится ей Род. С Имир её секрет в безопасности, как и всегда прежде. К тому же, капитана Имир почему-то не жалует, к нему точно не пойдёт. И хотя временами она смотрит на Ленц так, будто понимает все её причины быть сумасбродной и пытаться сойти за самостоятельную, она всё-таки не лезет. Только в одно Имир, вдруг оказавшаяся Ленц ближе всех, не может проникнуть: она всё время подозревает Кристу в попытках покончить с собой. Её мотивация стараться быть лучше, чем она есть, казаться примерной и спасать каждого нуждающегося от Имир ускользает. Хистория бы объяснила, что весь её отчаянный идиотизм — попытки встать с Леви вровень, доказать ему, что она не нуждается в защите, а вовсе не попытки расстаться с этой жизнью, как может показаться. И то глупое упрямство на миссии в снежных горах, и любое мизерное сражение, и дерзость, когда нужно бы промолчать, и даже само вступление в Легион. Наверное, временами Криста и правда перебарщивает. Но ей не хочется, чтобы о ней слагали легенды после смерти — ей вообще не хочется умирать. От одного восхищённого взгляда, правда, Криста бы не отказалась. Но это невыполнимая мечта. — Я кое-кому обещала, что смогу его защитить. Хочу сдержать обещание. Имир сверлит её пристальным взглядом, недовольно поджимает губы, но кивает. Иногда Ленц кажется, что она правда понимает. Как будто знает, как будто однажды испытывала то же самое. — У меня есть знакомый курсант в Полиции. Я попрошу. — А сами не можем? — Криста не хочет ввязывать в это полицейских: она мало что помнит из детства, но когда анализирует всё то, что успела узнать о Потрошителе, доверять полицейским как следует уже не получается. Даже если Кенни давно уже нет, его пример доказывает, что Полиция всегда вела двойную игру. — Мы же из Легиона не вылезаем, а ты, гляжу, торопишься, — осаждает Имир. — Не тороплюсь, — врёт Криста, которой ужасно не хватает времени. Ей сложно простить те три года, что она выбросила на кадетское — она до сих пор уверена, что прекрасно бы обошлась и без подготовки. — Как знаешь. Я попробую. — Спасибо, Имир. Я верну должок. И я очень ценю помощь. — Тогда улыбнись. Криста делает, что просят, и не обращает внимания, как мягко чужая ладонь ложится на её голову в секундном касании.

***

В день, когда они узнают всё, Нанаба и Гельгер погибают. Каждая потеря для Легиона — личная утрата Кристы. Гельгера она не знает так уж тесно, но Нанаба служила в Легионе ещё до того, как Ленц уехала в кадетское. Криста бы ревела, да некогда — потом поплачет над пустыми могилами, если сама выкарабкается. За этот день слишком много всего происходит. И, как бы цинично это не звучало, смерти товарищей — далеко не самое главное. — Ты ведь не пошла в Легион только потому, что я туда захотела? — задаёт Криста тот вопрос, который давно надо было задать Имир. Они долго спорят о том, что нужно покинуть передовую, потому что у них нет снаряжения. Имир настаивает, что им нужно уйти, но Нанаба армейские порядки знает лучше. Криста, на свою беду, полностью с ней согласна. — Хочешь сказать, я здесь только из-за тебя? — огрызается девушка. Криста не знает, но ей кажется та неделя в приюте что-то значила для Имир, потому она так отчаянно пыталась с ней подружиться в кадетке, потому всегда пыталась присматривать за хилой с виду девчонкой. Может, дело не только в этом. То, как она настаивала, чтобы Криста шла в Полицию — это не было просто дружеским советом. Как будто Имир всегда пыталась уберечь её от чего-то. Как будто действительно считала, что они похожи. Как будто была в ответе за её судьбу. Ленц не хочет, чтобы хоть кто-то был в ответе за её судьбу кроме неё самой. Все её учителя всегда учили её сражаться, бороться до последнего, цепляться за любой шанс, выживать любой ценой. И пока Криста перевязывает Райнера в высокой башне замка, она думает о том, на ком училась делать эту аккуратную перевязку: о том, как смирно сидел Леви, пока она, десятилетняя, под бдительным присмотром Эдны накладывала на его совершенно здоровую руку одну повязку за другой. Она вспоминает о нём с нежностью: ей радостно, что он не здесь. И страшно от того, что его здесь нет. А через пару часов Криста уже орёт с расшатанной башни о том, чтобы Имир не смела помирать. Эта новая, незнакомая Имир, безразличная засранка, которая вдруг сражается так, как Криста не может. Преимущество Имир в том, что она наконец-то полностью честна не только перед собой, но и перед другими. А у Кристы ещё есть невысказанное. — Ты сделала это ради меня? — шёпотом спрашивает Ленц, когда они вместе с остальным отрядом всё-таки добираются до Стены, кое-как, но живые. Она не ждёт, что Имир, с её-то тяжёлыми ранами, ей ответит, но та приоткрывает один глаз. — Я сделала это, потому что ты не могла себя защитить, — слабым голосом отзывается она, и Кристе хочется её стукнуть. За то, что она, как и все, принимает во внимание только её физическое несовершенство. Но Имир продолжает. — И потому, что захотела. Это твой талант, Хистория, ты умеешь вдохновлять людей, очаровывать их. Если ты сможешь это использовать, люди за тобой пойдут. Ты ведь знаешь? — она кашляет, и Криста насильно вливает в неё воду. — Ты ведь за тем хотела найти Рода Райсса? Думаешь использовать его и своё настоящее имя? Думаешь бороться? — это звучит так, будто Имир не одобряет такого выбора. И даже если Криста хочет объяснить, что она борется на просто так, что у неё есть цель, что она хочет сделать так, чтобы все, кто раньше только выживал, наконец-то стали жить, сейчас не место и не время. — Да, — глухо отзывается Криста. — Кем бы он ни был, он не просто мелкий аристократ. Из-за обычных семейных разборок люди бы так не переполошились, Культ Стен не искал бы меня, Кенни бы не… Если фамилия этого человека гарантирует мне выживание, если она даст Легиону и человечеству шанс, то я использую всё, что есть. Обещаю, Имир, — девушка слабо улыбается в ответ. — Лучше бы пообещала, что останешься жива, — выдыхает она и проваливается в сон. Кажется, все только этого от неё и хотят. Ей никогда не понять, почему люди так о ней пекутся — она, злобная, эгоистичная девчонка, не заслуживает этой заботы. У Кристы есть секунда, чтобы перевести дух. А затем всё начинается по-новый: чужие секреты снова вылезают на поверхность. Криста теряет связь с реальностью в тот момент, когда Райнер и Бертхольд оказываются Титанами. Она никогда не полагала, что она единственная, у кого есть тайны. Но после всего произошедшего, разговора с Ханджи, попыток оправдать Имир перед Легионом и того, что приходится произнести своё настоящее имя вслух, от секретов и скорости вращения мира пухнет голова. Кристе некогда думать про заковырки судьбы, по десятому кругу анализировать поступок Райнера и Бертхольда — она следует всем учениям в своей жизни и действует на автомате. Сперва спасёт Имир и Эрена, а потом подумает, что делать с правдой о мире. Но не клясть судьбу хотя бы про себя сложно. Ещё и Имир заставялет её дать это дурацкое обещание, обещание жить для самой себя. Обещание, которое разбивает Кристе сердце, потому что, когда Титан Имир опускает Кристу на землю, она понимает вдруг тот взгляд, которым Имир иногда смотрела на неё, понимает, что она в ней искала. Это ужасное обещание заставляет Имир принять решение, как и всегда, в пользу Кристы — решение покинуть Стены. Всё наваливается разом. Как будто за какие-то жалкие часы решается не только её судьба, но и судьба всего мира. Поэтому когда Криста, уже назвав всем имя Хистория, снова встречает знакомого, простого, надёжного, не изменившегося Леви, который заставляет их искать укрытия в горах и разбирается в ситуации со свойственной ему стремительностью, её накрывает. Слова Имир проносятся в голове. «Для себя. Жить для себя», — повторяет девушка и даже не думает, что это для неё значит. Она давно знает, что в её «для себя» совершенно точно участвует Леви. И, наверное, у неё просто сносит крышу. Хистория влетает в него с размаху, впечатывается, будто взрывом откинутая, и в иступлённой храбрости дотягивается до его губ, будто последний вдох делает. У неё есть три секунды на дерзость и на надежду. А после Леви, вышедший из ступора, отрывает её от себя со злобными проклятиями и отвешивает такую пощёчину, что у Хистории что-то в шее щёлкает. Его буквально трясет от гнева и возмущения, но что она попала, девушка понимает только по спокойному и холодному взгляду. Он смотрит как перед убийством. Людям, которые жалуются на неудачный первый поцелуй, Хистория однажды расскажет про свой. — Как твоё настоящее имя? — сквозь зубы выдавливает Леви. — Хистория. Райсс, — блеет она в ответ. Аккерман ничего не говорит. И с навалившейся безысходностью правды Хистория Райсс сделать ничего не способна.