Следующие тринадцать лет

Было уже глубоко за полночь, когда Альбус запечатал рукопись в конверт. Точно такую же он отправил на два дня раньше Кристине, в короткой записке попросив сразу же после вычитки передать в диссертационный совет. Просить отправить самой неприметной школьной совой не стал — ни к чему было признаваться в собственной разыгравшейся паранойе, но от вскрытия не теми руками конверт защитил. Этот же вариант предназначался Эвермонду. Глаза слезились от контраста яркого света свечи на письменном столе и полумрака комнаты, спину ломило от долгого вынужденного положения, а запястье то и дело сводило судорогой: он работал без малого семьдесят два часа. И хотя результат его более чем удовлетворял, после двух лет тщетных попыток перехитрить самого себя внезапное озарение казалось скорее удачей, нежели закономерным итогом. Стоило добраться до сути, узел распутался до обидного просто, слова и формулы полились на бумагу сами, вырисовывая щит куда более простым и понятным, чем несколькими годами ранее подаренный волшебникам меч. Красота придуманной вязи тешила его самолюбие, и пусть долгая работа над контрзаклятьем давно приглушила мучившую его вину, готовая формула на бумаге грела душу. О добрых отношениях с Арчером теперь, наверное, можно было и не помышлять, но пойти на сделку с совестью ради сомнительного знакомства он не мог. — Ты как-то неправильно понимаешь концепцию безопасных тем для разговора с власть имущими, — сказал во время последней их встречи Гораций, и услышавшая это Айола звонко рассмеялась. Несмотря на молодость и крепкое здоровье Венузии Крикерли, Эвермонда пророчили в следующие министры, и, да, вероятно, ссориться с ним было не лучшей его идеей, но не то чтобы Дамблдор надеялся суметь его очаровать. — Испугавшийся интеллекта министр, — ответил он тогда Горацию. — Он не захочет, чтобы о нём думали так. В конечном итоге, приятным человеком Арчер мог и не быть, но дураком его назвать язык не поворачивался. Что, в общем-то, не мешало Эвермонду саботировать его защиту, но рукопись уже была зарегистрирована, Арчер всё ещё не обивал его пороги с требованиями сгноить себя со свету самому, а тревога Кристины почему-то не воспринималась всерьёз: Отдел Тайн не спонсировал ни первую его работу, ни вторую — цианирование было его интеллектуальной собственностью. Альбус позаботился о том, чтобы закон защитил его со всех сторон, но о чём переживают Делука и Фламель понимал: когда речь заходила о политике, буква закона зачастую переставала иметь всякий вес. Он это знал. И два года в сердце Отдела Тайн не только над книжками корпел — полезные знакомства сами себя не находили. В кабинете артефактора Поттера в третьем часу утра предсказуемо горел свет. Несмотря на то, что у руководителя отдела график работы все-таки имелся, и согласно графику тот должен был быть дома вот уже девять часов как, только-только занявший руководящий пост Генри Поттер по старой привычке следовал табличке на входе в Отдел Тайн — в строке «Режим работы» значилось лаконичное «нет». Сквозь приоткрытую дверь слышался скрип пера, дверная ручка по кличке Недотрога брезгливо натирала латунные бока латунным же платочком, а в самом кабинете у входа стоял пыльный саркофаг. — Ты крышку-то не трогай, — предостерег его Генри, отвлекаясь от пергамента. — Распихай пара-тройка фанатичных жнецов твой ливер по разным банкам, ты бы побудке не обрадовался. — Способность радоваться ему вытащили железным крючком через нос. — Дамблдор потёр одну ладонь о другую и устало прислонился к письменному столу. — Мумия? Серьёзно? — Отдел магического правопорядка. Уолли Бадж как от жены ушел, увлекся археологией. Своих впечатлить не вышло, зато магглы в восторге: три года назад передал Британскому музею двух из шести Гебелейнских мумий. Теперь вот этого красавца. Те двое мирными были, вреда от их скелетов не больше, чем от их же драных саванов, никому не жалко было. А этот чёрт свирепый — убьёт ещё кого, лови потом по всему Лондону. — Но почему он тут? — Молодёжь из Бюро приема слегка струхнула. — Генри свернул пергамент и со вздохом откинулся на спинку кресла. — Он побуянил при транспортировке, на ночь глядя его пристроить — проще дракона оседлать, одна беда с этими сводками. Пришлось оставить себе. — С наслаждением повёл плечами, и, кивнув на кресло напротив, с любопытством прищурился. — Ты каким судьбами? — Закончил рукопись. — Поттер заломил бровь, будто бы ожидая ответа, но Альбус мотнул головой. — …И просто шел мимо. Думал позвать тебя на поздний ужин, но завтрак теперь будет уместней. — Пожалуй, часов через пять, — согласился Генри, с некоторой опаской посмотрев на часы: половина третьего утра приближалась неумолимо. — Даже странно, что миссис Поттер не прислала мне ни одного вопиллера. — Сдается мне, повторяться она не любит. — О, ты даже не представляешь… Так вышло, что с артефактором Поттером Альбус познакомился дважды. Первый раз в Министерстве, когда Эвермонд представил Дамблдора как делегата от молодежного собрания в Визенгамоте. На десять лет его старше, Генри на тот момент был одним из младших председателей, и после заседания пригласил их с Горацием на пинту пива в паб неподалеку. Компания, несмотря на суровые поначалу лица членов законодательного совета, сложилась весьма теплая, и с тех пор Альбус, когда один, а когда со Слагхорном, к пятничному отдыху почти регулярно присоединялся. Второй раз — в «Голове сарацина». После смерти старого Джима паб достался его бойкой дочери, и та словно бы вдохнула в гниющую забегаловку новую жизнь. Завеса делила паб на два, и очаровательная Маргери легко балансировала между волшебным и маггловскими мирами — уютно было и тем, и другим, а вместо отвратительной отцовской медовухи та подавала исключительно настоящую. Столкнувшись возле барной стойки, они и выяснили, что всю жизнь прожили на параллельных улицах. — Мерлин меня побери! — воскликнул тогда Генри. — А я-то думаю, отчего фамилия Дамблдор казалась мне знакомой. Батильду же было не заткнуть!.. Поттеры жили на той улице, что побогаче, совсем недалеко от протестантской маггловской церкви. Дом их, слишком огромный для двух человек, снаружи мало чем отличался от всех прочих состоятельных домов Впадины, изнутри же фонил родовой магией ничуть не слабее, чем многочисленные претенциозные мэноры на отшибах магической Британии — Поттеры жили в этом особняке веками. Генри рассказывал и рассказывал: про шуточные субботние заседания городского собрания; про ежегодные квиддичные матчи между местными командами; про закрытый клуб возле железнодорожного вокзала, про бойкий нрав Батильды и занятную ревность своей жены… А Альбус слушал и с какой-то застарелой тоской и глухим раздражением все больше и больше осознавал, насколько затворническую жизнь они тогда вели. В том, что он и понятия не имел, кем были его соседи, не было ничего удивительного. Батильда в их жизни появилась исключительно благодаря своей же настойчивости, а мало кто мог похвастаться такой же ошеломительной наглостью, и позже — точно таким же терпением. Кендра гостила только у Бэгшот, на прогулку выходила хорошо если раз в неделю, а то и в месяц и редко забредала дальше озера. Они с Аберфортом порой, мучимые любопытством, прибегали в церковь на воскресную службу; иногда гоняли уток в местном парке и совсем редко развлекали себя изучением надгробий — бродили между могил, когда темнело, и больше пугали друг друга, чем вчитывались в краткие эпитафии. Не то чтобы у них было много шансов повстречать хоть одного волшебника на скамейках в церкви или найти друзей между могильными плитами, так что, по правде, Дамблдор не удивился. Тем занятней вышло их с Генри знакомство и тем любопытней было смотреть на Годрикову впадину сейчас, глазами веками жившей в ней семьи. — Ну так что? — спросил Генри, когда они уже почти дошли до каминов в холле Министерства. — Расскажешь, что ты так долго переписывал в сданной два дня назад рукописи? — Пытался выиграть себе немного времени, — уклончиво ответил Альбус, и не в первый раз за прошедшие с их знакомства полтора года порадовался, что Генри Поттер был именно таким, каким был: — Ты знаешь, ссорясь с людьми при власти, хорошо бы иметь туз в рукаве, — как будто бы между прочим заметил он. — Или хотя бы крепкий тыл. Решетки у двух соседних каминов приветственно открылись. — Я вроде как над этим работаю. Поттер тонко улыбнулся и надел перекинутый через руку пиджак. — Знаешь паб «Белая виверна»? Альбус поморщился. — В Лютном? Темные глаза Поттера лукаво сверкнули. — Сегодня в восемь, и лучше тебе не опаздывать. Зеленое пламя вспыхнуло вокруг Генри раньше, чем Альбус успел вслух оскорбиться. Обернулся на внезапный шорох — над стопкой газет в киоске возле фонтана два конверта пытались оторвать друг у друга почтовые марки, кивнул на прощание старой уборщице возле лифтов и в последний момент передумал — вместо домашнего камина прыгнул в узкий камин небольшой квартиры в центре Лондона, что они с Айолой снимали последние полгода. Споткнулся, как и всегда, о низкую медную решетку, шикнул на бросившегося под ноги низзла и еле слышно выругался. — …Не вздумай лезть в кровать — на тебе по меньшей мере фут книжной пыли, — сонно пробормотала Блэк и соблазнительно вытащила из-под одеяла бледное плечо. — Ты не закрыла камин, — озвучил очевидное Альбус и снял пальто. — Закрыла. Для всех остальных. — Айола приоткрыла глаза и недовольно скривилась. — Мерлин, ты был в этой рубашке три дня назад, что за привычка… Признаться, Дамблдор совсем немного обожал ее за эту отзывчивость. Блэк мстительно прикусила ему губу и уперлась узкими ладонями ему в грудь. — Даже не думай. Ты пахнешь потом и сигаретами, я… — Я соскучился. Признаться, мелькнувшее в её глазах сомнение должно было смутить его сразу. Но отчего-то, в который чёртов раз, не смутило. Гораций берег его чувства, говорил, что это от невнимательности. Аберфорт тактом похвастаться не мог — как равнодушие не назови, всё одно. Он вообще был о нем неоднозначного мнения и много чего говорил, когда был в подходящем для перебранки настроении. Альбус привык. Чуть больше, чем к мумиям в кабинете Поттера, собственной внезапной паранойе и к восхитительной наивности Горация. Тот вот, к примеру, на пару с Аберфортом отчего-то считал Айолу жертвой. Такое себе мнение, не популярное в широких кругах. Блэк была кем угодно — кроме. Это он скажет ей завтра. Пока же она выгибалась ему навстречу, целовала — по-прежнему искренне, и мыслями была не то чтобы далеко (Дамблдор помнил, он обещал не подглядывать). Так что среди них двоих жертв вообще не было. Посочувствовать стоило разве что Хардвину.

* * *

На сортировку утренней корреспонденции с каждым утром приходилось тратить все больше и больше времени. Количество жадных до его внимания людей росло в геометрической прогрессии, и хотя в трех из пяти случаев сотрудничество представлялось взаимовыгодным (привычки отказываться от потенциальных денег Альбус всё ещё не имел), часов в сутках стало ощутимо не хватать. Он успел просмотреть всё, плоть до очередного выпуска «Ежедневного пророка», пока Айола методично размешивала отсутствующий в чашке сахар. После того, как он отправил вторую сову в «Вестник», Блэк отложила в сторону чайную ложку, а когда он, наконец, принялся за завтрак, шумно вздохнула. Дамблдор выждал ещё пару мгновений, отпил горький, заваренный чуть крепче нужного чай и поднял взгляд. Раскаяния, на его предвзятый взгляд, могло бы быть и побольше, но кем он был, чтобы судить. — Ты просто попробуй начать: его зовут Хардвин, и он… Айола вспыхнула как свечка. Нахохлилась, словно бы не сама всю ночь напрашивалась на разоблачение, и с бледным каким-то возмущением вздернула подбородок. — Ты обещал не подсматривать. — Ты едва ли не умоляла, а тебе ли не знать… — О, Дамблдор, брось… — …Что когда мужчина получает несколько противоречивых сигналов, он выбирает тот, что сулит ему меньшее количество неприятностей. Они с Блэк уставились друг на друга: он с мягкой улыбкой, она — сердито поджав губы, и выдохнули почти одновременно. Айола качнула головой, и вся как будто бы расслабилась. Откусила от хрустящего тоста, прожевала и с неубедительной обидой проговорила: — Вот потому-то ты совершенно не выносим. Мог бы хоть капельку разозлиться. Альбус пожал плечами и, отложив в сторону бумаги, принялся намазывать тост маслом. — Мне казалось, мы с тобой сразу решили, что в этом есть смысл до тех пор, пока хорошо нам обоим. — Блэк дёрнула уголком губ, и Дамблдор уточнил: — Нам обоим хорошо? В том, как быстро обида в почти прозрачных голубых глазах уступила месту очевидному снисхождению, Альбусу почудился подвох. Ясно было, что сердилась Блэк исключительно напоказ, скорее рассчитывая на ссору, чем стараясь её избежать, но теперь, когда смотрела она с легким укором и дурацкой нежностью, вмиг сделалось неловко. Они словно бы поменялись местами — оправданий теперь ждали от него. Аппетит моментально пропал. Отложив в сторону и нож, и масло, Дамблдор вопросительно приподнял брови и чуть подался вперёд. — Тебе плохо, — безжалостно припечатала Айола. Альбус недоуменно моргнул, и Блэк, стушевавшись, поспешила объяснить: — Ты молчишь. — Дамблдор не удержал фыркающий смешок, и Блэк раздраженно отмахнулась: — Моргана тебя побери, Альбус, просто дай… Дай договорить. Дождалась, пока он смиренно кивнет, и окрепшим голосом продолжила: — Я хорошо поняла и про заклятия без контрзаклятия, и про суть цианирования. Понимаю, отчего ты два года потратил на попытки самого себя наизнанку вывернуть, и немного, совсем немного, не обольщайся, этим восхищена, но раньше… Раньше мы говорили. Твоя одержимость не была похожа на болезнь. Дамблдор неосознанно мотнул головой, не желая продолжать разговор, и почти встал из-за стола, как узкая ладонь накрыла его собственную. — В этот раз ты словно бы кому-то что-то доказывал, — упрямо закончила Айола. — И не орала ковал. А мечи. — Напротив, — возразил Альбус и всё-таки вышел из-за стола, тщетно пытаясь задавить зарождающееся в груди раздражение. — Рассказать тебе, до чего бы рано или поздно додумался Эвермонд со своей колдуй-командой? На убийство какого количества людей могло бы хватать одного взмаха палочки и написанной мной формулы? — А как много волшебников способны написанную тобой формулу воспроизвести? — на тон тише, почти вкрадчиво спросила Блэк и с отчаянной почти решимостью добавила: — У вас с Аберфортом нет семейного юриста, а у того, чьими услугами вы пользуетесь, нет почтового ворона. Повисшей после прозвучавших слов тишиной можно было колоть орехи. Часы на комоде отсчитывали секунды оглушительно громко, а воздух вокруг Дамблдора, казалось, заледенел. Чем прохладней становился его взгляд, тем меньше уверенности в собственном праве на осуждение оставалось у Айолы, и на пару мгновений Альбус поддался первобытному желанию додавить. Едва ли злых заверений в том, что это не её дело, хватило бы, но вот запугивать Дамблдор умел. Он и готов был: закончить с этим здесь и сейчас, отбить у нахалки всякое желание лезть к нему в голову и на том распрощаться. Вот только Айола не просто так в его жизни появилась и осталась — на три с половиной года. — Я видела ту заметку в «Пророке» два года назад, — расправив плечи, произнесла она. — С Венского совета. Если быть совсем честным, Альбус надеялся, что у него получится прятать Геллерта как скелет в шкафу вечно. Коротко вздохнув, он сложил ладони на обитой атласом спинке стула, зацепился взглядом за свои же запонки и, с удивлением обнаружив полное отсутствие в душе и на языке горечи, спросил вовсе не то, что следовало: — И что думаешь? Судя по лукавой улыбке, скользнувшей по губам Блэк, именно этого вопроса она и ждала. — О Гриндевальде? Не знаю, колдографии к заметке не прилагалось. Слышать фамилию Геллерта из уст кого-то, кто не был им самим или Батильдой, было немного дико. Будто бы своё же подсознание полезло наружу: два мира — тот, что он запер на десяток замков в столовой родительского дома, и тот, который старательно выстраивал вокруг себя, как неприступную крепость без единой бойницы — неловко сталкивались друг с другом, и каждое столкновение набатом отдавалось у него в висках. С губ сорвался негромкий смешок, и Дамблдор качнул головой. — О Манифесте. Манера Айолы быть искренней в самый удобный для неё момент напоминала о Геллерте. — Ты бы написал иначе. Наверное поэтому он и рассказал ей всё.

* * *

Айола чесала за ухом притащенного с какой-то помойки чёрного низзла и как раз доедала апельсиновый мармелад, когда уставший от рассказа Дамблдор выудил из пиджака сигареты. Затянулся, даже ради приличий не подумав о палочке, и всё-таки сел в кресло возле окна — кожаная обивка под брюками скрипнула, с улицы послышался детский смех, а мурчащая под длинными пальцами тварь, испугавшись какой-то привидевшейся ему дичи, бросилась под кухонный комод. Блэк облизала сладкие от мармелада пальцы и, подтянув под себя одну ногу, улыбнулась. — Признаться, я поначалу удивилась, что это не какая-нибудь роковая красотка, но теперь я, пожалуй, предположу, что это закономерно. Ты был бы согласен только на равного. Дамблдор стряхнул пепел за оконную раму и скептически заломил бровь. — То есть из всего рассказа ты услышала только про постель? — Не стану отрицать, что мысли о тебе и этом пылком зелёном диктаторе под тобой… — Мерлин, Айола. — …С точки зрения эстетики кажутся мне весьма привлекательными. Дамблдор сокрушённо покачал головой, и Блэк, перестав дурачиться, склонила голову к плечу. — Я соболезную. От искренности в голосе Айолы стало неловко — едва ли он когда-нибудь действительно горевал об Ариане, но и Блэк, вероятно, имела в виду не только её. Альбус ничего не утаил, и, признаться, не удивился бы, реши Айола, что им теперь не по пути, так что к чему бы сочувствие не относилось, за него он был благодарен. В её слова верилось отчего-то больше, чем во все ранее услышанные, и откровенность, конечно, не решала всех его проблем, но вот так, с разделённым на двоих грузом, дышать стало чуточку легче. — И всё же, знаешь, что подкупает? — спросила вдруг Блэк. — За его революционным призывом словно бы нет ничего личного. Он будто бы… Альбус горько улыбнулся. — Воюет за идею, что считает праведной, — закончил он. — Ты бы за ним пошла? «Надеешься на горячие сердца?» — вспомнил он когда-то написанное им в ответном письме. — «Одно-два на сотню разжившихся предпринимателей и лёгких на подъём энтузиастов. Тебя там прожуют и выплюнут». Ну, что ж. Прожевали, выплюнули. Просят добавки. — Да, — задумчиво нахмурившись, кивнула Айола, и вот она на горячечного оборванца из австрийской богадельни похожа не была. Альбус подобрался весь, едва ли ни с пеной у рта собравшись доказывать неправоту австрийской, что б его, выскочки, и не успел: — Если бы была согласна. Припасённый было воздух с еле слышным выдохом вырвался из легких. — А ты нет? — Сильный защищает слабого, — повторила Айола. — Ты так сказал. Я согласилась не из желания понравиться. И вот поэтому тоже он всё ей рассказал. Сегодня в восемь, в пабе «Белая виверна» несколько не согласных с Эвермондом и скорых на расправу не последних министерских чинов по закону парных случаев будут обсуждать ту же самую заметку о Венском совете двухлетней давности. Альбус найдёт, что сказать. Его диссертацию опубликуют. Не без скандала, но ни у кого не хватит смелости попросить его из Отдела Тайн. Чуть позже ему предложат место в аппарате Совета по безопасности, ну а пока… Пока Айоле была очень к лицу его рубашка и нагота под ней. — Ладно. С моим скелетом разобрались, — пробормотал он, легко вытаскивая пуговицы из сатиновых петлиц. — Что там с Харвиндом? — О, такой вспыльчивый ревнивец, — бесстыдно расстегнув застежку альбусовых брюк, протянула Айола. — Правда, как узнал, с кем конкурирует, отчего-то струхнул. Не знаешь, почему люди так сильно тебя боятся?